Кэтрин Куртц - Тень Камбера

— Мне это запрещено?

— Нет, хотя ты и искушаешь меня. Ты можешь продолжать служить мессу, но частным образом. Я имею в виду — для короля, Аларика, Дугала. Все. Ты также можешь исповедовать, но тех же лиц, если только это не вопрос жизни и смерти. Если ты будешь посещать заседания совета или какие-либо мероприятия при дворе, то должен делать это как герцог. Я не намерен запрещать тебе носить церковное облачение, но лучше не привлекать внимания. Я был бы счастлив, если бы ты где только возможно появлялся в светском одеянии.

— Как долго? — спросил Дункан.

— Пока мне не удастся изменить проклятое законодательство, черт побери! — огрызнулся Кардиель. — Дункан, я не могу не подчеркивать важность этого.

Если ты не будешь попадаться на глаза и повторять глупые демонстрации того, кто ты есть, то все может успокоиться. Единственное, что позволяет мне так лояльно подойти к тебе, это то, что ты не выступал в роли епископа, когда признался в принадлежности к Дерини. И ты ведь на самом деле ничего не сказал.

Будет лучше, если ты ничего и не скажешь вслух. Ни ты, ни Дугал. Ты меня понял?

Все было даже слишком ясно, хотя и не так плохо, как могло бы быть. Дункан подчинился ограничениям, наложенным Кардиелем, и притворился, будто у него кашель и жар, заставляющие его оставаться в покоях в епископском дворце. Он посчитал за удачу, что никакие другие наказания не упали ему на голову в последующие дни. Изоляция также дала ему возможность провести больше времени с Дугалом перед тем, как сын отправится в летнее путешествие с королем. Морган и Келсон также приходили поужинать с ними практически каждый вечер и обычно оставались поговорить чуть ли не до утра. В последний вечер, который король с Дугалом должны были в Ремуте, Дункан пришел на ужин в замок.

Предстоящее королевское путешествие имело целью поиск реликвий святого Камбера, поэтому в тот вечер Морган вручил двум новым рыцарям медальоны святого Камбера, такие же, как он сам унаследовал от своей матери-Дерини. Однако после того, как Дункан благословил медальоны, Келсон извинился, сказав, что хочет получить еще одно благословение.

Он послал Долфина попросить Росану встретиться с ним у фонтана в центре сада.

Конечно, приличия требовали, чтобы она пришла не одна. В качестве компаньонки и дуэньи ее сопровождала монахиня более старшего возраста.

Обе они были одеты в плащи с накинутыми капюшонами, защищающими от холодного ночного воздуха. Но сопровождавшая Росану монахиня без возражений согласилась с предложением Келсона погулять по саду на пару с Долфином, который забудет все, что увидит и услышит. Король отвел Росану в некое подобие укрытия — беседку, летом увитую плющом.

— Я хотел показать тебе кое-что перед тем, как мы уедем утром, — сказал он, доставая серебряный диск — медальон святого Камбера — из-под туники, — Только Дерини может по-настоящему оценить его.

Дункан уже благословил его, но я подумал, что ты тоже могла бы это сделать.

— Я, мой господин? — она с интересом посмотрела на медальон, очевидно поняв, что это такое, но не сделала попытки до него дотронуться. — Подобное благословение должен давать священник.

— Тем не менее, я оценил бы твое, — сказал Келсон — Несомненно, это не пойдет во вред, поскольку он уже освящен священником.

— Вы правы.

Осторожно улыбнувшись, она подошла достаточно близко и взяла медальон в левую руку, чтобы его осмотреть, затем перекрестила и склонилась, чтобы поцеловать.

— Спасибо, — тихо произнес Келсон, беря диск в руки и тоже целуя, когда Росана выпрямилась. — Я еще больше буду ценить его после твоего поцелуя.

Она покраснела и наклонила голову.

— Пожалуйста, мой господин, не говорите таких вещей. Вы не должны.

— Не должен? Росана, прошла почти неделя. Я хотел бы узнать, что ты надумала. Не о том, что мы обсуждали на совете. Не о ситуации в Торенте, епископах или даже святом Камбере. О нас.

Она украдкой бросила на него взгляд, затем снова посмотрела на свои руки, убранные в свободные рукава. Движение головы заставило ее капюшон упасть на плечи. Под темно-синим плащом, который она надела для того, чтобы пройти по улице, на ней все еще было надето светло-голубое монашеское одеяние ее ордена, но она заменила свою обычную полотняную камилавку на нечто более тонкое, окутывавшее лицо, подобное покрывалу мадонны. Ее длинные густые волосы сегодня не были заплетены в косу, а заколоты сзади парой серебряных заколок и лежали тяжелой блестящей копной у нее на затылке.

— Что насчет нас, мой господин? — переспросила она. — Я думала, мы договорились провести время вдали друг от друга в раздумьях.

Келсон смог только скрестить руки у себя за спиной, чтобы не наделать глупостей.

— Договорились. Но я.., э.., надеялся, что это отступление от строгого монашеского одеяния, — он кивнул на ее покрывало, — может означать, что…

Пока он искал слова, она взглянула на него.

— Может означать что, мой господин? — прошептала она. — Что я колеблюсь в правильности выбора призвания? Да, это так. И я солгала вам раньше.

Именно вы — причина этого.

Он почувствовал, как участился его пульс и кровь застучала в висках, он не был уверен, что сможет произнести хоть слово, когда смотрел сверху вниз в ее глаза.

— Милая госпожа, не играй со мной, — выдохнул он. — Если бы я думал, что ты лжешь мне сейчас, то мог бы и не прийти в себя. И я не стану рисковать, выясняя правду. Иногда наши способности позволяют нам узнать слишком многое.

— А они говорят тебе, Келсон Халдейн, что я думаю, что люблю тебя? — тихо спросила она, — Говорят ли они тебе, что, собирая зелень и украшая алтарь для ночи твоих молитв перед посвящением в рыцари, я представляла, как готовлюсь к нашей брачной церемонии?

Он медленно вывел руки из-за спины и осмелился поднять их к ее лицу, чтобы откинуть покрывало.

— Настоящее празднование и произнесение брачных клятв может, в самом деле, состояться в конце лета, когда я вернусь, — прошептал он. — Ты этого хочешь?

— Я.., думаю да, мой господин, — выдохнула она.

Она подняла руку, чтобы слегка дотронуться до его губ. — Но нам не следует говорить об этом. Мы…

Чтобы не допустить никаких слов, которые могли бы уменьшить силу этого невероятного признания, Келсон прильнул к ее губам, держа ее лицо между ладонями. Он почувствовал сладкую истому, а потом прилив огня, зарождающийся у него в паху, когда ее губы раскрылись под его, вначале несмело, словно еще сдерживаясь, затем все смелее, когда он глубже запустил руки в ее волосы и притянул девушку поближе. Они оба дрожали. Ее заколки расстегнулись, и копна черных с синим отливом волос упала ему на руки, и каждая прядь посылала электрический заряд по его коже.