Ольга Ксенофонтова - Иноходец

Ты побежал, Джерри. Потом перешел на шаг. Добрался до кухни, а весь нехитрый персонал как раз сидел там за ужином. Вопль из их глоток очень подбодрил тебя. Зеркало не оказалось ни заколдованным, ни кривым. — Я больше никогда не приду сюда, в этот дом. Никогда, — проговорили распухшие губы. — А если я и вправду последний, то и никто не придет. Собирайтесь. Я выведу вас обратно. В обычный мир. Сейчас. Собирайтесь.

Ты вернешься в замок, потому как вспомнишь про лошадей в конюшнях. И про то, что теплая осень уступит место холодной зиме. Отыщешь первый попавшийся плащ и сапоги, постоишь на пороге своей норы-комнатенки. И почти уже уйдешь, но заметишь белый листочек на разобранной кровати. Записка. Литые буковки знакомого почерка.

«Надеюсь, ты жив. Скорее всего, жив. Я извел остатки хорошей мази — двенадцатитравника.

Уже слышал хоть один призыв в свой адрес? Помнишь, в начале обучения я сделал тебе подарок. Хорошая традиция завершить обучение тоже подарком. Твое сердце я не отдал Межмирью. Последнему Иноходцу оно может пригодиться. Я спрятал его. В надежном месте. Туда не попасть по туманной тропе, там свои законы, своя магия. У тебя есть максимум десять лет перед тем, как ничего уже нельзя будет вернуть обратно. Помни, чем больше срок — тем сильнее отчуждение, тем больнее будет контакт. Но попробуй получить назад свое никчемное сердчишко у самого жадного народца в мире, мышка Джерри, и, если тебе это удастся, можешь, так уж и быть, считать себя Иноходцем. Не подписываюсь. Ведь ты меня узнал? Прощай.»

Ты продал лошадей на первом же постоялом дворе — и рыжую красотку Рассвет с длинноногим малышом Лучиком, и разозленно фыркающего Пирата, и флегматичного Горца, и охромевшую недавно Яблочко, и двух пони. Собрал деньги в кошелек, а ночью пришел первый призыв. Настойчивый, до головной боли. Люди звали Иноходца. Не заснуть, не отвернуться, не спрятаться. Не снять маску. Никогда. Вот чего хотел Эрфан — невозможности увильнуть от обязанностей.

Ты был на удивление удачлив в первых схватках, Джерри. Богиня — Счастливый Случай по-матерински обернула тебя своим сияющим крылом. Это значило лишь то, что легкой смерти не выйдет. После ухода очередного Иноходца замки на стеклянных дверях ослабевают, и ты еще три-четыре года в буквальном смысле расхлебывал последствия в виде невообразимого количества недружественных гостей. Ты перезнакомился с очень большим числом жителей Голодных Миров, и насмотрелся такого, что на обычные блуждающие тени уже не обращал внимания. Пугают народ — пусть пугают. Не убивают и ладно. Межмирье играло в странные игры. Стоило войти в него и погнаться за очередным дивным созданием, как этот хаотичный кисель начинал чрезвычайно вольно обращаться с твоим личным временем.

На охоте за клубком Мягкой Тьмы Межмирье проглотило, не подавившись, полтора года твоей жизни! А вот показавшаяся такой длительной травля обыкновенного гастролирующего кровопийцы наоборот, прошла, оказывается, за час! Привычка сразу хвататься за календарь при возвращении в реальность появилась спонтанно и прижилась надолго.

А начиналось каждый раз одинаково. Примерно так.

— Я — староста Паттер, у нас в лесу (погребе, могиле, овраге, под холмом) завелось НЕЧТО. Оно нам мешает.

— Я — Иноходец Джерард. Показывайте лес (погреб, могилу, овраг, холм).

Или так: мутная мгла, бессонница, головная боль. Бесцельное: «Где ты?!» И чужое присутствие, неважно на каком расстоянии.

Потом — путь, безошибочный, как путь страдающего от боли за порцией опиума.

— Я — Иноходец Джерард. Я пришел вернуть тебя в твой мир.

Зеркала же, которые ты объявил врагами очень давно, не собирались даже улыбаться. В них уже не было молодого парня, бывшего свинокрада и висельника, сына бродячего актера, ученика воина-безумца. В них не осталось всего, что именовалось коротко и мягко — Джерри. Межмирье вылизало суть «Джерри», как океан вылизывает детские песочные строения на кромке прибоя. Просто не было времени подобрать другое имя для этого незнакомца. И ты отдал на расправу людям то самое, жесткое, непривычное и невостребованное. Оно удивительно привилось, вцепилось, вросло подобно дурацким самоцветам в зажившее лицо.

КНИГА 2

Ашхарат

… il est beau comme le soleil,

ma merveille, mon homme a moi…

В жизни ненавижу две вещи: расизм и негров…

Скучно, скучно.

Скучный ветер заметает желтые храмовые стены. Скучный песок обтирает горячие ступни. Скучный верблюд тащится по скучному бархану, и колючки в его нижней губе тоже скучные. Беспросветная тоска. Если развести руки, то под пальцами спружинят стены мира. Мирка. Мирочка. Все маленькое. Горсточка. Тропинка. И только скука — во всю ширь. Скукотища.

Гусеница с отростками-ножками… Межмирье. Небольшое, изведанное, почти нежилое. Скучное, маленькое.

Скучный маленький народец развлекается тоскливыми бесцветными гримасами скучнейших мимов.

Его мирок, его народец, его жизнь…

Наместник бога на земле — божка на крупинке сухой земельки. Наместничек. Сам полубожок. Полубог. Сыночек Солнца и Черной Кобры.

С днем рождения, о восемью восемь раз венценосный Ашшх-Арат.

С тридцатым днем рождения твое гладкое, подобное змеиному, юношески гибкое тело. А сколько лет твоей душе, венценосная кобра? Твоей скучающей душонке.

Народец вопит, народец нижайше желает видеть правителя. В тридцатый день рождения будет избрана супруга царствующему полубогу, да осветит сияющий диск отца-Солнца чело этой пока неведомой счастливицы. Площадь шириной и длиной в десять бросков копья пестрит девами, девицами, девчонками…

И каждая скучна, как колючки в губе верблюда.

И народец делает вид, что наблюдает мимов и танцоров. На самом деле — ждет.

Он видел все эти картины прямо сквозь сплошные прохладные стены. Видел, как будто стоял уже там, и жгучий ветер приветственно шевелил края жесткого праздничного одеяния.

Прилаживая широкий браслет, он напомнил себе, как грубо в народе называют такие украшения — напульсники. Только вот на его смуглых точеных запястьях жилки-звездочки спят, спокойны и величавы, подобны вечной реке Ним. Не дергаются жалко и нервно, как у всего этого сброда.

Ожерелье. Венец. Взгляд в зеркало. Как всегда, совершенство. Безупречная тонкость и симметрия. Густо подведенные глаза абсолютно одинаковы, до штриха, до черточки. Вторая, зеленая, блестящая, линия краски взлетает к бровям. Вокруг шеи скрепленные пластиночки, и между них вьется нитка-кобра. Пластинки золотые. Кобра — настоящая. Священная Змея пустыни. Она спит. Она всегда спит, когда у него на плечах. Наверное, ей тоже скучно.