Вячеслав Касьянов - Ужасные рассказы

Он шел, твердо ступая своими пожизненными ботинками по полу, и каждый его шаг отдавался гулким эхом, и каждый шаг грозил похитителям страшной местью.

Однако, едва успев выйти на улицу, он неосторожно наступил 'Тимберлэндом' на свежее дерьмо, которое дымилось почти у самого входа в его дом: вполне могло быть, что его там нарочно оставили суперзлодеи, чтобы таким образом подло расстроить планы ван Стивена.

К большому сожалению, нам ничего не остается, как признать, что негодяям удался их коварный план: наступив ботинком на дерьмо, Жан ван Стивен Сильвестр Турбодизель поскользнулся и свалился на спину, проломив затылок о булыжник.

Но и это было еще не все: от удара массивного тела об асфальт все гранаты одновременно сдетонировали и страшный взрыв разнес тело несчастного Турбодизеля на куски.

О, ужасная судьба, как ты коварна! Во всем происшедшем мы видим твою жестокую иронию. Во-первых, до того, как взорвались боеприпасы ван Стивена, он был уже мертв и, следовательно, никакой надобности во взрыве не было; а во-вторых, этот нелепый случай с беспощадной наглядностью продемонстрировал горькую правду жизни, согласно которой лишь в американских боевиках герои всегда побеждают зло, а в реальной жизни, отражением которой является наша правдивая история, все зачастую происходит совсем по-другому.

К месту взрыва довольно быстро сбежались любопытные. Толкаясь и мешая друг другу, они пытались поближе рассмотреть окровавленные останки Жана ван Стивена Сильвестра Турбодизеля, разбросанные на десятки метров в округе — некоторые из останков даже залетели через распахнутое окно в его собственный дом — как вдруг один из зевак вскрикнул от ужаса и стал с перепуганным видом тыкать пальцем в небо.

Взволнованные люди подняли головы и посмотрели туда, куда он указывал.

И то, что они увидели там, в безоблачной небесной синеве, повергло их в состояние неописуемого ужаса.

Однако на этом месте я прерываю свой рассказ, потому что просто не в силах продолжать ввиду охватившего меня чувства глубокой скорби.

Без названия

Однажды какой-то гражданин с черным портфелем вышел из подъезда на улицу и, насвистывая, отправился было восвояси, но, не пройдя и трех шагов, вдруг спохватился и бегом бросился обратно в подъезд.

Все.

Незаметный ужас

Однажды жил-был пожилой старенький человек, который любил фотографировать трупы.

Это был лохматый седовласый дедушка в очках, весьма добродушный на вид, и к тому же истый католик, как про него рассказывали соседи. Что они хотели этим сказать, и какой смысл вкладывали в свои слова, по сей день остается ужасной непостижимой загадкой.

Несмотря на свою благообразную внешность, дедушка, тем не менее, фотографировал трупы, и, при виде его доброго лица, никому и в голову не приходило заподозрить его в чем-то подобном. В этом занятии дедушки заключалась какая-то тайна, потому что он иногда рассказывал о своем творчестве и взглядах на мир, о морали, нравственности, духовности и многом другом, и начинающие художники, затаив дыхание, восхищенно внимали ему. Но почему он снимает именно трупы, а не что-нибудь другое, он никогда никому не говорил.

Дедушка имел договоренности с моргами, чтобы они предоставляли ему подходящие трупы, которые подбираются их работниками везде, где попало, и свозятся в морг. Иногда он смотрел, как работники морга управляются с мертвыми телами: сваливают их в кучу, перед тем, как везти, бросают на мостовую, разбивая им носы, стягивают одежду, вскрывают внутренности, вытаскивают мозги. Нужные трупы он уволакивал домой. Дома он производил с трупами ужасные манипуляции, чтобы они выглядели как можно фотогеничнее, то есть, Наиболее Ужасным и Шокирующим Образом. Например, он помещал бедные трупы в такую обстановку, чтобы еще больше подчеркнуть их трупность, хотя он сам считал, что подчеркивает не трупность, а вовсе наоборот что-то совсем другое.

Кроме того, он все же изредка фотографировал и живых людей. Однако, поскольку живые люди никак не могут сравниться с мертвыми по воздействию на зрителя, то для того чтобы компенсировать этот недостаток, фотограф находил таких живых людей, которые имели какие-нибудь жуткие уродства, например, разные рудиментарные органы, или вообще таких, которые были не женщины и не мужчины, а даже трудно сказать, кто.

И вот однажды солнечным летним днем, когда за окном беззаботно чирикали птички и шумно веселилась разноголосая детвора, а в приоткрытое окно дул нежный теплый ветерок, колыша белые шелестящие жалюзи, добрый дедушка с сосредоточенным вдохновеньем на лице фотографировал очередной страшный и обезображенный труп, притащенный из морга. Чтобы фотография выглядела как можно изысканнее, он сделал труп похожим на персонажа некоей старой картины. Он усадил податливое холодное тело в кресло и стал менять ему позу, задумчиво почесывая лохматый затылок. И когда ему стало уже казаться, что вот-вот выйдет нужный ракурс, вдруг произошло нечто совершенно неслыханное, непредсказуемое и ужасное.

Труп — о, ужас! — медленно открыл свои мутные страшные глаза, воздел мертвые сухие длани к потолку и прохрипел непередаваемо загробным голосом:

— Зачем ты разбудил меня, смертный! За это я убью тебя!

Наверное, нельзя описать тот ужас, который испытал бы, увидя подобное зрелище, любой нормальный человек и который испытываю даже я, автор этой Ужасно Правдивой Истории. До сих пор я трепещу от страха при одном воспоминании о ней. Можно предположить, что художник, услышав голос трупа, страшно испугался и бросился прочь, уронив камеру, или, по крайней мере, немедленно свалился в обморок. Но, к сожалению, мы не можем ничего утверждать на этот счет, поскольку не знаем, как в действительности происходило дело. По логике, раз дедушка фотографировал трупы, то он не должен был их бояться, потому что давно к ним привык, однако, живой труп — это все-таки совсем другая история, нежели мертвый.

Так или иначе, труп медленно встал на ноги и пошел, хрустя мертвыми костями и вытянув дряблые конечности, на дедушку, и при этом смеялся каким-то неживым скрипучим смехом, а что делал в это время сам дедушка, осталось покрыто густым мраком неизвестности. Может быть, он лежал в обмороке. А, может быть, он возбужденно снимал кадр за кадром, боясь упустить такой замечательный момент.

Если из этих двух предположений верно второе, то в таком случае можно лишь с печалью вспомнить трагическую максиму, которая гласит, что человек никогда не в силах достигнуть желаемого, и все его благородные устремления тщетны. Страшный труп, доковыляв до дедушки, незамедлительно убил старого добряка. Мы не будем описывать, как он это сделал, поскольку это слишком ужасно для человеческих ушей, и скажем только, что, по словам тех, кто собственными глазами видел труп дедушки, убийство было совершено с поистине невообразимой и омерзительной жестокостью.