Инна Живетьева - Л-рей

Ненависть все-таки прорвалась, взгляд градоначальника воткнулся в л-рея раскаленными гвоздями. Матвей устало приподнял бровь: ну, что скажете? Нет, все-таки барон не глуп.

— А второй?

…Все время чудятся витражи. Даже в отблесках зари за окном.

— Второй?.. Не бойтесь, его проклятие не передается. Но я советую сделать так, чтобы ему не было больно.

— Да-да, — закивал толстяк. — Тем более, его отец не последний человек в нашем городе. Жаль, очень жаль, что вы ничего не смогли. Единственный сын. Родители так гордились, когда он пел в ратуше.

На севере Лесской провинции дождей не было, и укатанная телегами дорога без помех ложилась под копыта лошадей. Ветер не принесет тучи, это хорошо.

— Как ты меня называешь про себя? Ну, когда думаешь, — голос спутника перебил мысли Крея.

— Л-рей, — он не помедлил ни секунды: что именно ответить, и говорить ли правду.

— Меня зовут Матвей, — медленно произнес мальчик. — Матвей. Понял, ты?! — выкрикнул с ненавистью. Ударил в бока неповинную лошадь, погнал вперед.

Мальчишка пока держится, но пора делать привал. Солнце уже наполнило реку закатным багрянцем, скоро стемнеет. По тракту впереди деревня, а л-рей ни за что не согласится там остановиться. Приступ корежит тело болью, прожигает нервы огнем, рождает в лихорадочном пламени бреда ужасные картины — от крика невозможно удержаться. Мальчик просил затыкать ему рот кляпом, но Крей ни разу этого не сделал. Валь говорил, что от кляпа только хуже.

Л-рей сердито оглянулся:

— Ну чего? Чего уставился? Ты же прекрасно знаешь, что до темноты я продержусь.

Крей посмотрел равнодушными глазами на багряную реку, степь и кружившего высоко в небе орла. Матвей вымещает страх перед неизбежным, это понятно.

— Хотя можно подумать, тебя это волнует! Тебя вообще ничего не колышет! Привык, да? Какой я у тебя по счету? Или сбился уже? Скольких ты уже пережил?!

Про это Валь тоже говорил: как обидно знать, что жизни тебе отмерено много меньше, чем остальным. Меньше, потому что разве безумие можно назвать жизнью?

Крей поправил седые волосы под капюшоном. Да, он старик. Л-рей даже не представляет, сколько уже живет его спутник. И как долго ощущает себя стариком: откуда мальчишке знать, что Крей поседел в неполные девятнадцать лет.

…Они остановились на опушке, и только птицы да привычные лошади слышали безумные крики. Приступ ломал Валя до утра, и Крей чуть не плакал. Опоздали, Валь тянул слишком долго.

На рассвете тело обмякло, безумие ушло из глаз, и только кровь пузырилась на прокушенных губах. Валь с тоской глянул на розовеющее небо: он знал, что такой длинный приступ — первый признак надвигающегося безумия. Неизбежного, как таяние снега весной, как смена ночи и дня. Даже если л-рей не увидит больше ни одного проклятого, его судьба уже определена.

Крей отлучился только за хворостом, ненадолго. Но когда вернулся к затухающему костру, Валь висел на старой сосенке, почти касаясь ногами земли.

После похорон — тайных, Валь не хотел бы, чтобы его могилой пугали суеверных, — Крей мог вернуться домой. Или присмотреть деревеньку, жениться и никогда не вспоминать путешествие с л-реем. Но он заправил седые волосы под капюшон и поехал в сторону Еванова. К вечеру его догнали Псы, пристроились след в след.

Валь оставил точное указание, где искать нового л-рея. Он слишком хорошо знал Крея, все-таки шесть лет не расставались ни на один день.

С того зимнего вечера, когда Псы вытащили зареванного пацаненка из подвала школы и приволокли в замок. Даже не дали обуться, и он переступал босыми ногами на холодном мраморном полу, ежась от страха. Рядом так же дрожали еще четверо, а вдоль строя шел л-рей: тринадцатилетний мальчишка с усталыми глазами. Парень, стоявший рядом, затряс головой: нет, я не проклятый, это ошибка! Но не посмел двинуться с места.

Крей втянул голову в плечи, когда л-рей встал напротив, пристально глянул холодными глазами цвета дорожной пыли. А потом его лицо словно присыпали той же пылью, таким серым оно стало. Губы шевельнулись, но вряд ли кто еще услышал произнесенное.

Испуганного Крея заперли в комнате — богатой, заставленной дорогой мебелью, такую мальчишка видел только в доме школьного попечителя, куда ходил на правах первого ученика. Он промаялся всю ночь. В животе ледяным ежом ворочался страх и не давал уснуть. А под утро в комнату вошел л-рей, бухнулся без сил в кресло, опустил на колени руки с опухшими запястьями. На бескровном лице жили только глаза, и они смотрели на Крея так, словно тот отпиливал л-рею ногу. Крей замахал ресницами, и уже был готов пустить слезу, когда л-рей заговорил. Нет, тогда уже — Валь, он назвал свое имя в тот момент, когда окончательно все решил:

— Я не хочу тебя заставлять, хотя имею такую возможность. Я знаю, каково это, когда насильно увозят из дома. Но если бы ты поехал со мной… если бы я знал, что в любой момент могу скинуть с себя проклятие, мне было бы легче. Как будто я не обречен на все это, а сам, добровольно выбрал. Понимаешь?

Крей замотал головой. Валь выдохнул с сожалением:

— Да, ты еще маленький.

Он сказал так, хотя был разве что на полгода-год старше. Крей оскорблено засопел. Дурачок, разве он понимал тогда, что для л-рея год — что обычному пацану три. Наверное, только в неполных двенадцать можно принимать решение из желания доказать, что уже все понимаешь и вовсе не так глуп.

А если мальчишки долго путешествуют вместе, они становятся или врагами, или друзьями…

— Ты — восьмой, — еле слышно шевельнул губами Крей.

Восьмой, которого он мог освободить. Седьмой, который об этом не знал. Крей никому не расскажет: не все, как Валь, способны принимать свою судьбу. Промолчит и сейчас, и когда будет сопровождать нового л-рея, и следующего — о-рей живет очень долго.

Багрово-красное солнце коснулось горизонта. Крей привстал на стременах, вглядываясь в небольшую рощицу у излучины. Пора делать привал.