Инна Живетьева - Черные пески

Роддарское посольство принимали в полдень на закрытом Совете. Темка, стоя за королевским троном, мог хорошо разглядеть крега Альбера Тольского. Стар посланник – смуглое лицо изрезано морщинами, но спину держит прямо, взгляд темных глаз тверд. В длинных волосах – слишком длинных даже для северной ладдарской моды, не говоря уж об Илларе, – лишь пара узких серебряных прядей. Волосы не собраны лентой, падают вороным крылом на спину и только на лбу перетянуты узким кожаным ремнем. Рука свободно лежит на оголовье меча, блестит черный камень в серебряном перстне. Большой нос с горбинкой делает крега похожим на коршуна.

– Приветствую вас, крег Тольский, и вас, посланцы Роддара, – произнес Эдвин. Никто бы не угадал по его ясному голосу, что король далеко за полночь сидел над бумагами, что привезли ладдарский летописец с племянником.

– Здравствуй, король Илларский, – низко, хрипловато ответил роддарский князь. – Я пришел к тебе заключить договор.

– Надеюсь, мы будем говорить о мире, а не о войне.

– Без войны не бывает мира, – качнул головой посол. – Наш народ принес клятву покровителю своему Родмиру, что не будет воевать на землях сестры его и покарает тех, кто нарушит покой медового края. Но Иллар не чтит границу, а значит, мы должны поступить с ним как с захватчиком.

– Ты знаешь, крег, что не Иллар, а мятежники Иллара пришли с войной. Ты знаешь, что сейчас мои войска бьются с ними, и мы не успокоимся, пока не падут их знамена.

– Знаю. Только потому я и стою перед тобой, король, а не веду армию на твои земли. Наш владетель сказал: если вы, люди Иллара, подданные короля или мятежники, обязуетесь не тревожить Миллред и возместите – хоть зерном, хоть золотом – тот ущерб, что нанесли соседям, то мы не придем к вам с войной.

– Я отправлю караваны в Миллред. Но я не могу отвечать за деяния мятежников.

– Тогда ты слабый король.

Сказано было без упрека или желания оскорбить, скорее крег просто высказал вслух свое давнее подозрение. Темка вспыхнул от гнева. Знает ли этот коршун, как отстаивали Турлин?!

– Не тебе судить, – холодно обронил Эдвин.

Крег чуть вздохнул.

– Ты молод, король. Слушай же наши условия. Не позднее первого дня Яблоневого месяца в Миллред должны прийти караваны. Сейчас же мы увезем с собой десять заложников из знатных родов. Если люди Иллара придут с оружием в Миллред, заложников убьют. Если караваны не будут отправлены, заложников убьют. Если вы усмирите бунт, заложников отпустят. Если ты откажешься – мы придем к тебе с войной.

Чуть слышно всколыхнулись в зале. Кто-то ужаснулся: почти на верную смерть посылать людей. Другие вздохнули с облегчением, мол, что такое десять человек, если грозят войной? Но все понимали – против Роддара сейчас Иллару не выстоять.

– Я дам ответ завтра.

Крег чуть склонил голову.

– Хорошо, король. Завтра ты покажешь тех, кто поедет с нами, или же я передам тебе карахар.

– Совет окончен.

Вышивать надоело, спутались нитки незаконченного кружева, хоть обрывай их с коклюшек. Тоскливо поскрипывают деревья за окном, гудит надоедливо метель. И хочется, ужасно хочется снова попасть в Офицерские покои! Но так гневался отец, таким ледяным тоном отчитывала мама, что Анна и не пытается нарушить запрет.

Одно спасение – в книгу с головой. Да не из дворцовой библиотеки книгу, а взятую у княгини Наш. Королева не одобряет романы такого рода, и Лада ни за что бы не дала принцессе сочинения Ларнея, но не до того сейчас матери Эмитрия. Что-то произошло между ней и сыном, недаром княжич остановился в Офицерских покоях. Кажется, чтобы спровадить побыстрее принцессу, Лада отдала бы и строго-настрого запрещенные девицам даррские «Наставления невесте». Анна даже пожалела, что не рискнула попросить тяжелую книгу, изукрашенную, по слухам, сотней миниатюр. Но и этот томик в кожаной обложке с позолотой помог утешиться.

Прогорели дрова в камине, нужно было кликнуть слуг, но принцесса продолжала сидеть в кресле, закутавшись в шаль и подобрав ноги. Анна читала «Плач Магды по Ромуну». Рыцарь уехал воевать и оставил в родовом замке молодую жену. За ней-то и повторяла еле слышно принцесса:

– Возлюбленный мой, я хочу быть пламенем костра, что согреет тебя на привале. Я хочу быть деревом, что укроет тебя от зноя. Водой – чтобы напоить тебя и прикоснуться к устам твоим…

Принцесса подняла голову, уставилась невидяще на алые угли. Прикоснуться к губам… Жесткие, обветренные, обкусанные стужей. Притронуться пальцами, легко, самыми кончиками. Почувствовать тепло дыхания… Или так: он возвращается с мороза, Анна встречает и подает чашу с горячим вином. Он обхватывает руками – его ладони поверх ее – и, не отпуская, тянет чашу к губам…

Принцесса тряхнула головой и вернулась к книге:

– Хочу быть гребнем, чтобы волосы твои скользили меж пальцев моих.

Да, и волосы у него жесткие. Провести бы ладонью, убрать их со лба.

– Хочу быть свечей, что разгонит для тебя тьму, и воском в руках твоих, повелитель мой.

Анна бездумно коснулась шеи, повела рукою вниз. Пальцы задели колючую вышивку на парче, обвели глубокий вырез и легли на грудь. Птицей заколотилось сердце. Почудилось – не свои легкие руки, а его, привыкшие держать шпагу и повод коня, притронулись к коже.

Принцесса испуганно столкнула книгу с колен. Матерь-заступница! В холодной комнате в жар бросило. Руки дрожали, пришлось сплести пальцы и спрятать меж колен, сминая ткань. Сердце успокаивалось, выровнялось сбившееся дыхание.

И такая тоска охватила, словно от чуда какого отказалась. Сама, своей волей.

Лежала на полу книга, распахнув страницы. На черно-бело-синей миниатюре Магда застыла у окна, глядя на дорогу, по которой уехал Ромун. Счастливая Магда! Она-то знала, каково это, когда тебя касаются руки, огрубевшие от оружия, и берут так же властно, как держали бы меч или узду необъезженного коня.

Анна потянула, ослабляя, шнуровку на лифе. Дышать стало свободнее, и она приспустила рукава, оголяя плечи. Глубоко вздохнула и сдернула ткань вниз. Показалась небольшая грудь, еще не ставшая пышной, как у придворных дам. Анна накрыла ее ладонями, вздрогнула – собственные пальцы показались ледяными. Странно твердыми были соски, и прикосновение к ним вызвало боль – но такую сладкую, что Анна тихонько полувыдохнула-полупростонала. Воском в его руках…

Лея, не вводи во грех! Не искушай невозможным!

Мурашками пошла кожа, но не оторвать рук. Закрыть глаза, представить – это он гладит ее тело, в его горсти помещается грудь, его пальцы чуть сжимают сосок. Кружится, кружится, кружится голова, сохнут губы, тянет внизу живота – горячо, больно-сладко. И все на свете готова отдать, лишь бы и вправду коснулись те, другие ладони.