Эдвард Дансейни - Благословение пана

Анрел продолжал проповедь. Больше он не просил, чтобы прихожане вспоминали старые сады, освещенные заходящим солнцем и утешавшие стариков в последние годы их жизни, тех стариков, что теперь покоились в мире под огромными тисами. Из проповеди в проповедь, что произносят священники с честными сердцами, но без ораторского таланта, шествуют одни и те же фразы, афоризмы, цитаты и максимы. Анрел знал, что побежден. И ему ничего не оставалось, как что-то говорить, лишь бы говорить. Вот он и произносил затертые афоризмы, гладкие фразы последним из своих прихожан, пока их каблуки стучали по проходу. Держа себя в руках, викарий не давал волю слезам, чтобы они не мешали ему произносить ничего не значащие фразы, которые когда-то были полны смысла, и не переставал говорить, пока из церкви не ушли все, все, кроме Августы. Только она и оставалась еще с ним. При таком сокрушительном поражении ее верность утешала викария.

Пора было заканчивать. Собрав воедино надоевшие фразы, викарий перешел к заключительной части, которую слушала одна Августа.

Последние фразы были произнесены; но, пока он поворачивался на восток для заключительных слов, Августа поднялась со своего места и пошла следом за всеми.

Глава тридцать первая

ЯБЛОНЕВЫЕ ЛЕСА

Анрел еще раз огляделся и, не увидев никого из своих прихожан, молча повернулся на восток; он все еще слышал торопливые шаги Августы, когда произносил заключительные слова. Едва викарий проговорил «аминь» и закончил воскресную службу, как из тени колонн в дальнем приделе до него донеслись одобрительные слова:

– Очень хорошо. Очень хорошо.

С минуту викарий от изумления не мог пошевелиться; потом, сойдя с кафедры и поглядев в ту сторону, откуда шел голос, увидел сидевшего на скамейке Перкина, который наклонился вперед и двумя руками держался за посох. Оставшийся в одиночестве викарий бросился к нему.

– Перкин, – только и вымолвил он.

– Я, – сказал Перкин. – Хорошая проповедь.

– Но они не стали меня слушать. Они ушли. Все кончено.

– Тс. Еще не все.

– Но они же ушли. Ушли в горы. Даже…

У него не хватило сил договорить.

– Правильно. Все ушли, – громко отозвался Перкин, блеснув глазами.

– Почему же вы не поторопились?

– Моему путешествию, о котором сему миру неизвестно, препятствовали некие силы.

– Как же вам удалось добраться сюда?

– Я победил их.

Но викарий, который в тот момент ни о чем больше не мог думать, кроме как о своем полном поражении, повторил лишь:

– Почему вы не поторопились?

– Да ладно вам! Вы и сами справились. Прекрасная служба.

– Но ведь все ушли, – возразил викарий.

– Вы укрепили их иллюзии. А у них, как вам известно, должны быть иллюзии.

– Укрепил! – воскликнул Анрел. – Да они все ушли!

– Потому что другая иллюзия сильнее.

Анрел застонал.

– Ну да, – сказал Перкин. – Когда вы укрепляете ваши иллюзии, он должен укрепить свои. Разве вы не слышали свирель? Теперь на земле появились иллюзии получше, чем были до сих пор. И прекрасно.

– Он? Кто же? – прошептал Анрел.

– Тот, другой, о котором вы говорили.

– Враг. Ну, конечно же, враг, – простонал викарий.

– У него хорошие иллюзии.

Ничего не говоря, викарий зашагал по направлению к ризнице. Ему стало страшно, когда он понял, что помощь этого необычного человека опоздала, однако и уходить, чтобы остаться в полном одиночестве, ему не хотелось. После того как они вместе вышли из ризницы и направились к дому викария, стало ясно, что настроение у Перкина совсем не отчаянное, и слабая надежда вновь проснулась в душе Анрела, несмотря на поражение в церкви и доводы здравого смысла.

А Перкин опять заговорил об иллюзиях.

– Вы же знаете, что у вас должны быть иллюзии. Если их не будет, об этом сразу же станет известно далеко от Земли. Ну да, даже дальше Нептуна.

– Почему же у вас их нет? – с горечью буркнул Анрел.

– У меня? Потому что я вижу дальше всех иллюзий. Всех, кроме одной. И даже та для меня не загадка. Прах и пепел. Все прах и пепел.

Перкин проговорил это с печалью, и викарий забыл о горьком поражении, о глубоком разочаровании, всеми своими мыслями устремившись к Перкину.

– Что это за иллюзия? – участливо спросил он.

– Моя любовь к Марии, – со всей серьезностью ответил бродяга.

Анрел положил руку ему на плечо.

– Такая любовь, – сказал он, ибо увидел, что любовь сверкает в глазах Перкина, – большая любовь, вообще любовь не может быть прахом и пеплом.

– Ошибаетесь, викарий. Ошибаетесь, – возразил Перкин. – Ибо пришел пастырь, тот, который много старше вас, и сказал эти слова. Как раз эти слова он сказал Марии.

Анрел вздохнул, но не убрал руку с плеча бродяги.

– Да, – продолжал старик, – до этого все имело свой смысл, но все соединялось в одно. А теперь все по отдельности, все само по себе. По отдельности, все по отдельности с тех пор, как пастырь сказал свои слова Марии.

Анрел только и мог, что не снимать руку со старческого плеча, идя рядом с Перкином и вслушиваясь в несчастливые слова, выбрасываемые неутихающей бурей давней беды.

– Я всегда рад помочь пастырю, – говорил старик, – потому что никогда не держал на него обиду. Он был прав, да-да, прав. Мария – прах и пепел.

Некоторое время они шли молча, потом Анрел вздохнул и сказал:

– Вы не верите в наш рай.

– Не верите! Не верите! – воскликнул Перкин. – Да я же был там прошлой ночью.

– Были там? – шепотом переспросил Анрел.

– Я не мог заснуть. Они мешали. Воздух был переполнен несчастьями, которые преследуют человека. Они зачем-то летали и прыгали над Селдхэмом и не давали мне покоя. Когда же мне показалось, что я засыпаю, наконец-то засыпаю, моя душа отправилась бродить. Так и не пришлось мне поспать.

– А что было потом? – спросил Анрел, потому что Перкин умолк и, очевидно, не собирался продолжать свой рассказ.

– Я бродил и бродил. Ну, и оказался в раю.

– Откуда вы знаете, что в раю?

– Ну, во-первых, легко было понять, что я не на Земле. Там совсем другие краски, знаете ли.

– Более интенсивные, полагаю.

– На земле горы иногда бывают голубоватыми, – продолжал Перкин, – но никогда ярко-синими. Те, кто молились, раскачивались золотистыми полосками, и их голоса звучали, как скрипки.

– Вы различали слова? – поинтересовался викарий.

– Слова? Нет, – ответил Перкин.

– Откуда же вам известно, что они молились?

– Я понял по звучанию. Это могли быть только молитвы.

– Как там было?

– Я оказался в лесу.

– В каком лесу?

– В яблоневом лесу.

– Ага.