Дмитрий Сорокин - Оберег

— Это кто? — прервавшись, спросил Гуннар внезапно севшим голосом.

— Это? А, Людмила, дочка княжеская. Добрая, не капризная.

Гуннар не мог отвести от нее глаз. Людмила же, поняв, что песен больше не будет, пожала плечами и закрыла окно. Почти сразу же Гуннар ушел. В тот вечер он напился, как и в три последующие. Он не мог спать по ночам, он бредил наяву. Страсть пожирала варяга. Наконец, он решился. Сбросил с себя рубище, отпарился хорошенько в бане, в общем, привел себя в полный порядок. И вечером, едва стемнело, неслышной тенью проскользнул он на княжий двор. Дождавшись, когда утихнет возня слуг, забрался по стене на второй поверх, постучался в заветное окно.

Людмила открыла. На лице ее был испуг пополам с удивлением, в руке — кинжал.

— Не бойся меня, княжна, я не сделаю тебе ничего дурного! — прежде всего сказал Гуннар. Глаза его лихорадочно блестели, голос дрожал. — Люба ты мне. До того люба — жить без тебя мочи нет, есть; спать не могу, все о тебе одной думаю. Прошу тебя, бежим со мной к варягам! Будешь моей, ни в чем нужды знать не будешь! Все. Что хочешь, для тебя сделаю! Хочешь, Рим разрушу, хочешь?

— Нет, не хочу. — холодно ответила Людмила. — Рим и без тебя уже давно порушили, и не один раз, к тому же. Прощай. — с этими словами она толкнула его в лоб, от чего Гуннар сверзился с высоты второго поверха наземь. Людмила закрыла окно.

На шум падения прибежала стража, и Гуннару пришлось, кряхтя от боли, быстро уносить ноги. Унес. Но отнюдь не успокоился, получив отказ. Бражничал по корчмам пуще прежнего, стараясь залить вином пожар, бушующий в груди. Не помогало. Все равно Людмила снилась ему каждую ночь, ее образ пробивался даже сквозь самый тяжкий пьяный угар. Много дней промучился Варяжонок, строя несбыточные планы. То он думал дерзко ворваться в княжий терем и увести Людмилу прямо из-под носа у князя и всей его дружины. Потом он вспомнил, какие бойцы сторожат дворец да пируют в нем, и боевой пыл его приугас. Перебрав несколько подобных вариантов, Гуннар остановился на не самом честном, зато, пожалуй, самом действенном. Приворожить — и дело с концом! Сама прибежит, никуда не денется. Затратив три гривны золота, кучу нервов и сил, он раздобыл несколько локонов своей возлюбленной, и с бесценной этой добычей пошел на поиски ворожеи. Радость, с которой Гуннар носился по Киеву, позабыв о том, что он вне закона и положено ему прятаться, сослужила ему плохую службу. Сначала его узнал Микула, богатырь известный, могущественный и влиятельный, но мало кто понимал, чем таким особо важным этот человек занимается. Поговаривали, что с ночным воеводой у них какие-то общие дела. Потом на Гуннара наткнулись сразу несколько воинов из младшей дружины, но к тому времени Варяжонок уже вырвался за городские ворота. Произошла долгая увлекательная погоня, ушел от нее Гуннар лишь чудом, скрывшись в Черном лесу. Полдня проплутал он по оврагам да буреломам, прежде чем вышел на поляну с покосившейся избушкой. Быстро сообразив, кто в ней обитает, Варяжонок пинком распахнул дверь.

— Здорово, старая! Во-первых, все, что есть в печи, на стол мечи. Во-вторых, сделаешь мне приворотное зелье.

— Да? С чего это я пред тобой эдак распинаться должна?

— А вот с чего. — недобро усмехнулся Гуннар, доставая меч. — Зарублю к ящеровой матери, и дело с концом.

— Ага, понятно. А в-третьих что? Отдаться тебе, что ли?

— Сбрендила, старая? Дочку свою дашь мне побаловаться, и достаточно.

— Дочку, говоришь? Добро, добро. С чего начнем? С еды, зелья или с дочки?

— Давай с дочки. Пожрать я всегда успею.

— Ну, что ж, тогда зайди за избой в лес, пройди немного, и крикни: «Красна девица, я тебя жду!». Она и придет.

— По ягоды, что ли пошла?

— Ага, и травок присобрать.

— Ну, жди меня, старая, да готовь жратвы побольше! — и Гуннар вышел из избы.

— И чего дальше? — спросил Руслан, видя нехороший блеск в бабкиных глазах.

— Чего-чего… Ну, поорал он там, дурак. На весь лес… В общем, с тех пор не возвращался. Думаю, мавки с полуденницами до сих пор с ним развлекаются, морочат его непутевую головушку. Так что коня его можешь забрать. Мне он без надобности. «Конь на обед…» — это только в глупых сказках, которые скоморохи рассказывают. — баба-яга недвусмысленно кивнула на Вьюна.

— Погадала бы ты ему что ли, бабушка. — попросил Вьюн.

— Это еще зачем? — сразу взъерошилась бабка.

— Ну, как же, как в песнях поется: нагадала герою колдунья жизнь славную, а смерть лютую, и прожил герой жизнь свою в доблести, а все равно помер предсказанной смертью.

— Хренушки. Ты что, скоморох, белены объелся? Где это ты таких песен понаслушался?

— Да везде их поют. — недоуменно пожал плечами Вьюн. — и у франков, и на Оловянных островах, и у варягов, и у германцев…

— А у нас поют другие песни. — обрезала его баба-яга.

— Это какие же?

— Видать, долго ты дома не был, скоморох, коли память отшибло. Походи по Руси, послушай. Поймешь, может быть, почему не стану я гадать ни Руслану, ни тебе.

— Ладно. — подвел итог трудного дня Руслан. — ложитесь спать, а я пока покараулю.

— Да брось ты, ложись тоже спать. Котофей в случае чего так заорет, в один миг пробудишься. — сказала баба-яга, убирая со стола.

С рассветом начисто вымытый дождем лес пробудился, наполнился птичьим пением, стрекотом кузнечиков на опушках, криками зверей, шорохами, шелестами… Бобры на ручье деловито подрезали молодые деревца: пришла пора укрепить плотину. Заспанный хорек вылез из норы, повертел носом туда-сюда, прикидывая, чем бы поживиться. Медведь вылез из ямы и побрел к малиннику, откуда вчера его выгнал сильный дождь. Ягоды только-только начинали краснеть, набирать сок, но нетерпеливый топтыгин уже ободрал больше половины… Дождь кончился, ночь прошла, и все вернулись к своей обычной жизни. Легкий ветерок лениво гонял по небу белые барашки облаков, солнце дарило свое тепло всем.

Руслан вышел во двор, сладко потянулся, зевнул. Подошел к колодцу, достал ведро воды, вылил на себя. Ух, хорошо! Растерся холстиной. Так, чтоб стало горячо. Сходил за мечом, поупражнялся с полчаса. Тело пело, душа рвалась вперед, на подвиги. То есть, назад, в Таврику. К Черноморду, будь он неладен. Сзади послышался шорох. Руслан, как был, голый по пояс, с мечом в руке, резко обернулся. На полянке стоял леший. Старенький, тощий, весь высохший.

— Лепо рубишь, богатырь. Разумею, на змея нацелился?

— Доброе утро, дедушка. Нет, на колдуна иду.

— Утро доброе. Ты с этой бляхой, что на шее носишь, поостерегись лучше. А то, не приведи боги, такого наколдуешь, сам того не зная… Бабка-то жива еще?