Владимир Аренев - Круги на Земле

Как и большинству носильщиков.

Зато дядька Григорий, кажется, понимает, что к чему.

— Усе правильна, Санек. Молад ты яшчэ, законау ня знаеш.

— Я ня знаю?! — кипятится Лошадник. — Ды я, штоб ты ведау, праз законы гэтыя…

И правда, сидел он, и неоднократно, за кражу колхозных коней. Уголовный кодекс, наверное, наизусть выучил.

— Я табе не про тыя законы талкую! — сердится дядька Григорий. — Пра иншыя.

— Законы, слыш, адны. Для усих!

— Для усих адны, для… — осекся дядька, поглядел искоса на молодого отшельника, продолжает — да видно, не то, что хотел сказать: — …а для вядуноу — асобыя! Вядунския законы. Жывуць яны за гэтыми законами — и памираюць па им жа.

А Юрась играет, ой, людоньки добрые, как же он играет! Что сверчки? — лягушки приумолкли, ворона серая, которая на недалеком отсюда заборчике погостовом примостилась — и та слушает!

И сами собою приходят на память слова стихотворения, то ли в школе выученного, то ли где-то услышанного:

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок.

И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад, и когда горит восток…

В точку слова, хорошо сказано!..

Даже Санек Лошадник язык свой попридержал: раз стоим, значит, надо. Кто платит деньги, тот и музыку заказывает.

— Пастауце, — велел отшельник. Встретил непонимающие взгляды и объяснил: — Дамавину на зямлю пастауце. А ты — играй, — (это Юрасю).

Опустили мужики гроб, переглядываются. Недоброе, чуют, затевается.

— Адкрывайце!

— Да куда, растуды тваю налева, адкрываць! — не выдерживает Потапыч, бывший партизан, нынче — пенсионер в отставке. Этот вызвался в помощники добровольно, связывает, его, наверное, что-то с покойным.

Вернее, связывало.

— Адкрывай, — мрачно отзывается дядька Григорий. — Дзела гаворыць. Трэба так.

— Эй, мужики, вы сурьезна?

Но Лошадников вопрос остается без внимания. Кряхтят, поднимают веко, в сторону кладут.

— Ты, ты и ты — дапамажыце, — командует отшельник, показывая на Потапыча, дядька Григория и еще одного носильщика. — Перавярнуць яго патрэбна.

На сей раз обходится без заминки: покойного размещают наоборот, ногами назад.

— Трэба б на жывот пакласци, — подает голос дядька Григорий. — И яшчэ б пятки падрэзаць.

Отшельник качает головой:

— Ня бойся. ‚н не павернецца. …Не павинен. А ухадзиць яму лягчэй будзе.

В руки покойному снова вставляют вынутую на время переноса свечку, зажигают ее и закрывают домовину.

— Цяпер да Струйнай! — и поди разбери, что на речке-то он позабыл, хмурый. Может, совсем с ума сошел от горя по отцу?.. Не похоже вроде.

Ладно, кто платит деньги… Одним словом, мужики, скользя по мокрой траве, спускаются по тропке к берегу. Само собой, дорожка эта не предназначена для несения домовин, поэтому многие в сердцах дают выход своему раздражению и на фоне мелодии Глюка из «Орфея и Эвридики» то и дело слышны отдельные звуки «е…», «ю…» и прочие.

Уже когда, казалось, без происшествий опустили гроб к берегу, передний правый носильщик таки не удержался и на мгновение утратил равновесие.

В этот момент, почудилось, под крышкой кто-то шевельнулся.

— А-а! — заорал Санек. — Шавелицца! Ой, мужики, точна гавару: як есць, шавелицца!

— Штаны свое перавер, ци ня мокрыя? — обронил кто-то. — И давайце-ка, хлопцы, паэнергичней. Штось мы зусим расквасились.

— Правильна, — поддержали его. — Гэтак да другага прышествия будзем нясци, а ен жа ж тожа чэлавек, аддахнуць хоча. Слыш, Стоян Мироныч, куды далей?

— Усе, — отозвался отшельник. — Пачъци. Крыху вышэй аднясем.

— Чаго ж па березе?

— Нада.

Несут. Сзади вышагивает Юрась; плачет скрипка.

Впереди — осыпь. Древняя ива, которая росла в этом месте много лет, во время недавней бури (кажется, случившейся в ту самую ночь, когда помер старый отшельник) рухнула под собственной тяжестью. Ее вырвало вместе с корнями, и теперь здесь зияет огромная яма; на дне скопилось немного воды и даже нашли убежище несколько зеленых лягух, каждая с ладонь размером. А дерево селяне вынули из реки и оставили на берегу — сейчас оно лежит рядом с ямой и ивовые ветви склонились над тем местом, откуда когда-то росли корни.

— Стойце.

Понятное дело! Куда ж дальше — дорога-то перегорожена!

— Апускайце дамавину у яму.

— Чаго?

— Ты што, Стоян Мироныч, зусим здурнеу? Дамавину у яму! Вы чули?

— Апускайце, — неожиданно поддерживает отшельника дядька Григорий. — ‚н ведае, што кажа.

— Хапиць! — взрывается Филипп Гнатович Седый. — Дзе жывем, мужыки? Кали? Гэта ж не сярэднявякоуья, каб зусим забывацца. Чарауники наукола; у дамавине пакойнага пераварачываем — дзе ж такое бачыли?

Филипп Гнатович — школьный учитель. Неясно, почему он согласился помочь нести гроб — то ли по доброте душевной, то ли и у него были какие-то свои причины… Ясно одно: дальше следовать приказам молодого отшельника он не намерен. И так уже жалеет о том, что ввязался в это дело. Он ведь и в партии состоит.

— И што скажа Серабрак?

Вот и прозвучал самый главный вопрос. Тот, что волнует всех присутствующих.

Кстати, ответ на него известен заранее. Ивашка Серебряк, хоть номинально в высокие начальники не выбился, в местной парторганизации играет не последнюю скрипку. Более того, если уж поднимет гвалт, безнаказанных не останется. А он поднимет, он хоть из молодых да ранних — цепок и едуч, «товарищ» наш ненаглядный.

Надо бы удивиться: откуда, помилуйте, может Серебряк узнать о том, как и где похоронили старого отшельника? Свидетелей всего-то восемь человек, и ни один из них болтать не станет, ибо себе дороже обойдется.

Однако не сомневаются: узнает. История его противостояния с «колдунами» старожилам хорошо известна (а Юрасю, пока еще непосвященному, чуть позже ее расскажет дядька Григорий). Уж кто-кто, а Серебряк лично проверит, упокоился ли в земле старый отшельник!

Потому и не торопятся мужики исполнить волю Стояна Мироновича. Вдруг — передумает?..

Пауза затягивается, напряжение между людьми растет, и музыка, до сих пор летящая над водами Струйной, ничуть его не снимает.

Вдруг отовсюду — словно крылатое конфетти — бабочки, бабочки… Они слетаются к сломанной иве, садятся на ее ветви, весь склон уже усеян ими, черными, с желтой каймой по краям. Это траурницы, их десятки и десятки — мотыльки пляшут в воздухе и даже садятся на плечи и волосы людям.

— Не дазнаецца, — говорит молодой отшельник. — Тры дни будзе стаяць, и нихто не узнаець.

— Апускаем, мужыки, — командует дядька Григорий. — Чаго там… апускаем.