Анна Котова - Сказания земли Ингесольской

Да, и еще…

Встала. Взяла в руки том «Сказаний» — открыть «Сказания» на той самой странице, где ты изобразил самого себя. Тебя здесь нет… но если твои духи следят за мной с твоих иллюстраций, может быть, и я почувствую, будто ты рядом?

Ох, нет. Ты сейчас не со мной и быть со мной не можешь. Ты сейчас — для них. И только чуть-чуть — для меня.

Погладила обложку и положила книгу обратно, на стол.

Вернулась на коврик, к свече, пирогу и картонной банке.

Кончики пальцев ударили в пластиковое донце.

Ойя, варак!

Тьма далеко, она снаружи, ей ни за что не будет власти, я не позволю ей, я — Ачаи… холод уйдет, вернется солнце, сколько еще зиме ни длиться, завтра на малый вздох светлее, а послезавтра — на вдох и выдох… Снег — он не вечен, зима — не вечна, я далеко от тебя — не вечно!

Семя и кровь в сырую землю…

Ойя, варак.

--

…Лето. Скорее б настало лето. Я так давно не была в июле. Там мы с тобой — и волна о камни, сосны шумят, наклоняя ветви. Там мы с тобой — навсегда, волчара… Там одеяло из пестрых шкурок, ты обнимаешь меня, лаская, я прижимаюсь к тебе так тесно… там, в бесконечном нигде июля. Где твой манок? Я, конечно, помню, я попросила — и он был сломан. Серые щепки в опавших иглах… Кровь на ладони я тоже помню. Дай мне ту руку, ну? дай! смутился, что там такого… и шрама нету, просто — царапина. Спи, Ачаи…

Я открываю глаза и снова вижу колючие лапы ели, небо глядит на меня сквозь ветви в тысячи звезд — и опять моргает… Я засыпала и вновь проснулась — рядом с тобой, под июльской лампой, той, что сквозь мили и мили светит с малого острова — прямо в душу. Я уходила — и вновь вернулась, что мне еще в декабре осталось? Только сбежать из прогорклых буден, из городской суеты разлуки — в этот июль, где мы будем вечно.

Знаешь, шаман, снова вырежь дудку…

Вижу. Уже.

Хорошо, любимый.

Я не вернусь еще долго-долго, но мы всегда можем быть — в июле.

Сплю, Алеенге. Прощай — до завтра.

Сплю.

Кстати, да. Наш ребенок — мальчик.

--

…Третьего января зима совершенно слетела с катушек и превратилась в ледяное болото. Сугробы, и так неказистые, осели и потемнели — мокрые, грязные, ноздреватые. И в довершение всего полил самый что ни на есть дождь. Мелкий, но частый. С порывами резкого ветра. Под ногами хлюпало и охало, зимние ботинки промокли вдрызг, и по черной коже проступила уродливая белая кайма. Чем тут дворники тротуары посыпают… Бог его знает, но отрава, видимо, страшная.

Сейчас в библиотеке было малолюдно. У школьников каникулы, у взрослых рабочий день, студентов пришло два человека, сидели над учебниками в читальном зале, шуршали страницами. На абонементе и вовсе ни души.

Заведующая оторвалась от очередного бесконечного отчета о кружках, выставках и прочих культурных мероприятиях.

— Ирена, будь добра, сбегай в магазин, купи чего-нибудь к чаю.

Ирена кивнула, взяла протянутые деньги. Натянула, брезгливо морщась, сырые ботинки, надела волглую куртку, набросила на голову капюшон и вышла под дождь.

Вода поверх льда. Какая же все-таки гадость. Выбирать, куда ступить, почти бесполезно, но хоть маршрут через лужи наметить… Доплыла до ближайшего магазинчика, вынырнула из него через десять минут с двумя пачками печенья под мышкой. Подняла голову, посмотрела вперед на это море разливанное. Конечно, по краю можно пройти, уже один раз прошла и даже не поскользнулась. Осталось лишь повторить подвиг… Взгляд зацепился за фигуру человека на другом берегу гигантской лужи. Стоял, ссутулив плечи, нахохлившись, с непокрытой головой, дождь сыпал прямо на волосы, ледяная вода струилась по слипшимся сосулькам черных прядей, сбегала на лицо и стекала по взъерошенному и жалкому мокрому меху куртки.

В глазах потемнело, в груди защемило. Не может быть, потому что этого не может быть никогда. Поморгала, стряхивая капли с ресниц. Померещилось же. Не может…

Ноги сами сорвались с места и побежали прямо через лужу, по самой глубине, кажется, левым зачерпнула… плевать.

— Откуда ты взялся? — спросила Ирена, подбежав, схватившись обеими руками за мокрый мех, едва не выронив печенье в слякоть. — Ты мне чудишься, да?

— Орей, — тихо сказал шаман. — Ты звала.

…Я не звала, я просто тосковала… духи всех миров и боги всех, сколько ни есть, религий! я не звала, я просто…

— Подожди, я сейчас, — Ирена повернулась и побежала к библиотеке. Крикнула через плечо: — Не стой тут, зайди под крышу, сумасшедший.

Заведующая сняла очки с носа, задумчиво покрутила в пальцах дужку. Родственник из провинции… да, этих опекать и водить за руку, чтоб под машину не попали. Пусть ее.

— Выйдешь на полдня в субботу, — сказала она. — А сейчас — так и быть. Свободна.

Снова под дождь. Он не стал ни на йоту теплее, и ветер все так же то дергал за волосы, то бил по лицу мокрой лапой, то вдруг замирал, пропадая. Под ногами было все то же безобразие, и в ботинках хлюпало, а коленки мерзли. Но рядом шагало вымокшее и насквозь продрогшее таежное чудо, и его нужно было немедленно сушить и отогревать, лучше всего — запихнуть в горячую ванну… и…

…и мама придет не раньше половины седьмого, а сейчас только два часа.

Ирена Звалич, о чем ты думаешь, лучше бы под ноги смотрела… ну вот, чуть было не навернулась. Хорошо, Ланеге удержал.

— Осторожнее, Ачаи, — проворчал он, а в голосе тревога и нежность.

И она повернула голову и быстро потерлась щекой о мокрую шкуру.

--

…Над ванной пар, джинсы на батарею, носки простирнуть и намотать на изгиб горячей трубы, иди сюда, места хватит обоим… ненормальный ты все-таки… ну, какой есть. — Мне так было плохо без тебя… — Да и мне не весело. — Что тебя принесло? — Ты звала…

…А кровать узкая, и плевать…

Тебя, наверное, все-таки нет. Только не исчезай!

— Куда я денусь. Честное слово, я настоящий.

— Тогда обними крепче. А то не поверю.

— Могу и ущипнуть. Хочешь?

Тихий смех.

— Только попробуй.

— Ладно… а вот так?

Вздох.

— Повтори, что-то не разберу, может, все-таки мне кажется…

— Хорошо же… вот тебе…

Смешок, возня, шепот, потом тихо — и только проклятая кровать скрипит, чтоб ей.

…Не находил себе места с самой Долгой ночи, внутри дергало и ныло, и казалось, стоит напрячь слух — поймешь, чем звенит зимняя ночь. А она звенела, слов не разобрать, но голос — тот самый. И как назло — метели, в двух шагах ничего не видно. И за белой сплошной пеленой чудится — золото и зелень. То ли — руку протянуть, и коснешься, то ли — далеко, через половину мира, то ли — и вовсе морок.