Марк Лоуренс - Принц шутов

— Невежественный кто? — беззлобно переспросил Снорри.

— А? — Я перестал начищать медальон. Один из алмазов расшатался, возможно, от удара об миску. Он выпал, и я поднял его. — Давай съедим что-нибудь настоящее.

Матушка не обиделась бы. И тут началось.

Блеск вещицы уже привлек внимание. Из-за барной стойки внимательно смотрел мужик с седыми, отливающими металлическим блеском волосами, кроме единственной пряди на макушке темнее воронова крыла, словно годы забыли о ней. Я быстро убрал медальон, и он улыбнулся, но продолжал смотреть, будто весьма живо интересовался мной. На миг я почувствовал, что знаю его, хотя, клянусь, видел его впервые. Это ощущение прошло, стоило мне выпустить медальон, и я занялся элем.

Снорри потратил остаток денег на большую миску варева, добавку эля и несколько квадратных метров на полу в общем спальном помещении таверны. Кажется, эта комната служила для того, чтобы предотвратить потерю клиентов-пьяниц, которые в противном случае убрели бы в поисках ночлега и очнулись рядом с другой таверной. К тому моменту, когда мы собрались ложиться, местные вовсю орали песни на староронийском.

— «Славная погодка, лучше не бывает…» — прогремел Снорри, вставая из-за стола.

— А неплохо ты поешь; что есть, то есть. — Это уже человек, заседавший рядом над кружкой с темной жидкостью. Я поднял глаза и увидел, что это тот самый тип с черной прядью в седеющих волосах. — Я Эдрис Дин, тоже путешествую. Вы же утром на север подадитесь?

Он вышел из-за барной стойки и наклонился, чтобы слышать сквозь ор.

— На юг, — сказал Снорри, у которого резко испортилось настроение.

— На юг? Правда, что ли?

Эдрис кивнул и пригубил питье. Он выглядел грозно, когда не улыбался. Улыбка же не только достигала глаз, но заставляла их добродушно светиться — что весьма трудно сымитировать. В любом случае что-то в тонких шрамах у него на руках, выделяющихся на фоне грязной кожи, заставляло меня нервничать. Это, и быстрые движения его крепко сколоченного тела, облаченного в поношенную кожаную куртку, и ножи на бедрах, причем отнюдь не столовые, а скорее способные распороть брюхо медведю, — заставляли меня нервничать. Еще у него был толстый рубец на щеке, старый, идущий вдоль кости, притягивающий взгляд и заставляющий безо всякой видимой причины ненавидеть его обладателя.

Эдрис причмокнул губами и крикнул тем двоим, с кем он сидел за барной стойкой:

— Он говорит, на юг!

Оба присоединились к нам.

— Мои спутники. Дараб Войр и Миган.

В жилах Дараба, похоже, текла толика африканской крови — смуглокожий здоровяк выше меня ростом на пару сантиметров, с черными-черными глазами и ритуальным узором из шрамов на шее, исчезающим под туникой. Однако больше других меня пугал Миган, самый мелкий из троицы, но с длинными узловатыми руками и бледными внимательными глазами, напомнившими мне о Джоне Резчике. Все трое изображали простое любопытство, но изучали меня так внимательно, что мне стало не по себе. Снорри они тоже отметили, и я пожалел, что он оставил свой топор на конюшне.

— Останься. Давай еще по пиву. А то вон, народ только разогрелся.

Эдрис махнул в сторону столов, где уже вовсю орали песни.

— Нет. — Снорри не улыбался. Он мог улыбнуться медведю — но сейчас был мрачен. — Мы будем спать, а вон те могут голосить сколько угодно.

И с этими словами он повернулся к троице широкой спиной и вышел. Я выдавил из себя виноватую улыбку и тоже попятился к выходу: инстинкт не позволял мне показывать им спину.

В темноте соседнего помещения найти Снорри оказалось нетрудно — он был самым крупным из всего, что там находилось.

— Что это вообще было? — зашипел я.

— Неприятности. Наемники. Полночи следили за нами.

— Из-за медальона?

— Надеюсь.

Он был прав: другие варианты, которые я мог представить, были похуже ограбления.

— Зачем им выдавать себя? Не понимаю.

— Потому что они не собираются действовать прямо сейчас. Может, они хотели нас спровоцировать, а если не получится — организовать нам пару бессонных ночей, чтобы вымотать наши нервы.

Я устроился рядом, отбросив вытянутую руку какого-то вонючего экземпляра и еще чьи-то ноги. Утром я продам алмаз и положу конец нашей нищете, заставляющей выбирать между вонью и блохами — и холодом и дождем. Я положил плащ под голову и устроился поудобнее.

— Ну, если они хотели припугнуть нас, у них получилось. — Я не отрывал глаз от арки, ведущей в бар, и от снующих туда-сюда теней. — Не спится мне, чтоб его! Я…

Меня прервал знакомый храп.

— Снорри? Снорри?

13

Прежде совесть меня ни разу не беспокоила, и оттого не знал я, чего от нее ожидать, и когда каждое утро на рассвете минуту-другую чей-то голос начал нашептывать мне, убеждая стать лучше, я решил, что потрясение, вызванное последними событиями, наконец-то пробудило во мне это чувство. У него было имя — Баракель. И он мне не нравился.

С момента моего резкого пробуждения в то утро и испуга при мысли о том, что я спал, а рядом, совсем рядом были Эдрис и его убийцы, и до того, как мы покинули город уже в лучах солнца, я оглядывался через плечо.

— Ты их всяко не пропустишь, — сказал Снорри.

— Да?

Я был бы не прочь пропустить и всю Рону. Хотя, возможно, теперь, когда кошелек мой был туго набит и снова звенел, этот народец мог сделать вид, что встречает заезжего принца с распростертыми объятиями.

— Их будет слишком много, спрятаться не смогут.

Голос Снорри дрожал из-за скачки — кобыла пустилась в галоп.

— Ты-то откуда знаешь?

Я испытывал раздражение. Не люблю, когда в открытую напоминают о неприятностях. Снорри предпочитал вытаскивать проблему на свет божий и разбираться с ней. Я же запихивал ее под ковер, пока неровности не делали перемещение невозможным, а тогда уже сам убирался куда подальше.

— Он был слишком уверен, этот Эдрис. Их наверняка не меньше дюжины.

— Вашу ж мать!

Дюжина! Я маленько пришпорил свою клячу. Мерина я назвал Роном в честь Рональдо Изумительного, чей проигранный спор со Снорри позволил финансировать начало нашего путешествия.

Мы довольно шустро выбрались из долины, распугивая овец, — те разбегались, словно пушистые волны. Следует заметить: как бы ни был уныл городишко Чами-Никс, в розовых лучах восходящего солнца его окрестности смотрелись очень здорово. По мере продвижения на север Рона течет уже среди холмов, которые сменяются горами, а те — высокими пиками. Из Чами-Никса видны белые вершины Аупов, горной цепи столь высокой и длинной, что она делит империю вернее ножа. Во многих отношениях империя всегда была разделена, но не мечом, а этими горами.