Вероника Горбачева - Сороковник. Части 1-4

— Нет, я подожду здесь.

Он непринуждённо вытягивает ноги, умудряясь притом сохранять безупречную осанку, и Янек успевает принести ему квасу, прежде чем Васюта свирепее обычного за нас принимается.

А у меня в уме прокручивается: «Не забивайте свою хорошенькую головку такими пустяками…» Неужели ещё сохранились такие вот… сэры? Да я всю жизнь мечтала, чтобы кто-то взял — и подумал за меня, всё решил, разрулил, сделал, уберёг. Пусть даже он при этом будет занудой.

Головка моя хорошенькая забита не тем, чем нужно, и потому я невнимательна. То и дело мажу. Стою не так. Роняю стрелы. Васюта уже начинает порыкивать; Янек молча сочувствует. Наконец мне удаётся сосредоточиться, и я всаживаю в центр две стрелы чуть ли не одна в одну. Но, оказывается, опять нарушаю стойку.

Васюта жёстко правит мне плечи, и, видать, не сдержавшись, энергично встряхивает. В спине у меня вдруг что-то громко хрустит. Боль впивается в шею, я вскрикиваю. Одновременно подкашиваются ноги, как будто кто-то ударил под коленки.

Почему-то сами собой разжимаются пальцы. Я пытаюсь перехватить лук, но земля чересчур быстро летит навстречу. Меня рывком тянет вверх, мелькает белое лицо Васюты, затем я вижу только небо. И зависаю в нём, забывая дышать.

Небо сменяется рассерженными серо-голубыми глазами. В них пляшут всполохи и мечется синее пламя. В них тонет время и рождаются вселенные.

Опять зависаю…

Тёплая ладонь закрывает мне веки. Я слышу успокаивающий голос, но не понимаю ни слова, только узнаю латынь. Слова обволакивают, не задерживаясь в памяти.

Во лбу меж бровей расцветает медуза, прорастает в голову, вонзает щупальца в позвонки и выпивает боль. Я чувствую, что плыву. Меня несёт сквозь синие волны, ультрамариновый океан, солнечный свет.

Я выплываю. Покой. Тишина. Боли нет. Шевелю пальцами — они снова послушны.

Надо мной озабоченное лицо сэра Майкла, чуть выше — резные балясины крылечка, ещё выше — стропила крыши… Моя голова, по всей вероятности, у него на коленях. Он бережно гладит меня по волосам и тихо выговаривает Васюте. Тот угнулся, ручищи стиснуты в замке на затылке. У Янки, что жмётся неподалёку, вздрагивают губы.

— Дурак, — говорит Васюта глухо, — старый пень, ведь чуть не убил…

— Теперь вам нужно очень сильно постараться, чтобы она вас простила, — сухо сообщает сэр Майкл. — Женщины не любят, когда им ломают шею. Особенно из ревности.

Я в ужасе закрываю глаза.

Мне только что свернули шею.

… Из ревности? Да мы едва знакомы!

Васюта тихо и яростно что-то шепчет.

Завис…

Тычется, как Чёрт мордой в окно, какая-то светлая мысль, какое-то воспоминание. И, несмотря на пережитый ужас, я вдруг чувствую, что от сердца по телу расходится тёплая радостная волна. У меня есть своя лошадь! Маленькая хорошенькая рыжая лошадка! Моя собственная!

Пусть даже Васюта утверждает, что это конь.

Сэр Майкл всё ещё гладит меня по голове, как ребёнка. Наконец, видит, что я пришла в себя, и немедленно пресекает поползновения подняться.

— Терпение, дорогая, не пытайтесь встать сами. — Голос ласков, взгляд лучист и безмятежен, как будто не он только что метал громы и молнии. Сэр пытливо смотрит мне в глаза, кладёт ладонь на лоб. Я щурюсь и хочу отвернуться, потому что голубые всполох, исходящие от него, учащаются и слепят, да, вдобавок, совсем уж ощутимо щекочут.

— Видите что-то необычное, — говорит сэр Майкл утверждающе. Ну, да, только в толк никак не возьму, что же это такое. — Не пугайтесь, это лечебная аура.

Часть огоньков, коснувшись меня, рассыпается и гаснет, слегка покалывая, как искры от бенгальского огня.

— Вам лучше?

Осторожно киваю, непроизвольно тянусь к шее. Нет, не больно.

— Почему вы молчите? — обеспокоенно спрашивает он. — Что-то не так?

Хочу ответить, но закашливаюсь: ощущение, будто в горле что-то застряло. Сэр подхватывает меня под плечи, под колени… и поднимается со мной на руках.

— Ян, — говорит этак легко и непринуждённо, как будто не даму весьма тяжеловесную держит, а грудного младенца, — проводи нас. Где её комната?

В светлице он осторожно укладывает меня на кровать.

— Позвольте, я просканирую вас. Нужно выяснить, что мешает вам говорить.

Да сколько угодно. Не знаю, сэр, что входит в ваше определение «сканировать», но вряд ли вы держите камень за пазухой. Если это означает лишние минуты нашего общения, я не против.

Его ладони скользят надо мной, не касаясь. Лицо, шея, ключицы… гм, грудь… И снова разбегается щекотинка, только на сей раз изнутри: от шейных позвонков уходит к лопаткам, проходит сквозь лёгкие, снимает в горле спазм.

— Вот теперь всё, — заключает сэр Майкл. — Я хотел бы уточнить: который у вас день пребывания в нашем Мире?

Видимо, я всё ещё торможу, потому что он переводит вопросительный взгляд на Яна.

— Четвёртый, — быстро отвечает тот.

— Нужно бы дать вам отдохнуть до завтра, — задумчиво говорит сэр, — но время дорого. Мы с вами успеем сделать ещё один выезд. Думаю, часа четыре на восстановление сил вам хватит, леди… Ванесса, — он выдерживает лёгкую паузу перед моим именем, — затем можете вставать. Мы с Лютиком навестим вас вечером, после шести.

Он осторожно пожимает мне ручку, и я отключаюсь.

Просыпаюсь, должно быть, через пресловутые четыре часа и слегка на взводе. Замечательно, что меня спасли, заботой окружили, но в сон загружать, не спросясь — это уже перебор. И так уж мною вертят все, кому не лень, передают с рук на руки, направляют, указуют, словно я несмышлёныш какой-то. Впрочем, так и есть. Опыт выживания у меня нулевой, способности — нулевые, а наработки взрослой самостоятельной жизни можно смело похерить, как бесполезные в здешних условиях. Это амбиции бунтуют, а здравый смысл велит: смириться — и благодарить.

Ох. Я благодарна, конечно. Тем более что лежать бы мне сейчас бездыханной, а я, видите ли, недовольна…

На самом деле в отвлечённые рассуждения пустилась я по вполне определённой причине — чтобы оттянуть подъём. Придётся рано или поздно появиться на людях, но от одной мысли, что предстоит снова столкнуться с Васютой, меня кидает в дрожь. Конечно, не было у него злого умысла. Муромец психанул — и просто не рассчитал сил. Невольно мне припоминается, как вчера он выдернул намертво застрявшую в щите стрелу двумя пальцами, а любому другому понадобились бы пассатижи. Помножить силушку богатырских рук на хрупкость женских позвонков, да ещё с учётом моих сорока, когда косточки становятся более ломкими — и готово дело, нет больше бестолковой Ванессы.