Джон Толкин - Властелин колец

Итак, Эарендил возвещает «праведным язычникам» надежду, пророчествует о чудесной милости Небес к падшему человечеству. Отдавая образу Эарендила чуть ли не центральное место в своей мифологии, Толкин, возможно, думал и о современном ему мире, который на его глазах из христианского превращался в языческий и нуждался в новой проповеди христианства — новой, непохожей на прежнюю, хотя и существующей наряду с прежней. Нужно было начинать все сначала и по–новому — а прежде всего заставить тех, кто «сидит во тьме и тени смертной», погруженных в безрадостный труд, поднять глаза и увидеть свет надежды… Так образ Эарендила обретает еще одно измерение — это свет христианского творчества, являющего людям не рациональные схемы и догмы, а живой свет и свободу, исходящие от Бога.

«Песня об Эарендиле» написана далеко не традиционным для английской поэзии стихом. Шиппи (с. 146) характеризует ее стиль как «богатую неопределенность» и сравнивает «Эарендила» со стихами Китса. В переводе предпринята попытка сохранить особенности оригинала — приблизительные рифмы, обилие рифм внутренних (часто более точных, чем рифмы в конце строк), трехсложный размер с одними женскими рифмами и т.д. История Эарендила в самом стихотворении рассказана намеками и для несведущего читателя представляет ряд загадок. Возможно, это характерно для эльфийских баллад — ведь Бильбо признается, что сложил эти стихи на эльфийский манер. В книге стихов Толкина «Приключения Тома Бомбадила» (см. прим. к гл. 7 ч. 1 кн. 1) есть шуточный аналог «Песни об Эарендиле». Это стихотворение написано тем же размером, в той же манере, и в нем также говорится о некоем мореходе, который отправился в плавание по волшебным землям; он тоже посланник, «глашатай» — но после всех странствий посланник забывает о возложенной на него миссии и вынужден вернуться домой, чтобы начать все сначала.

Один веселый мореход,

глашатай, путешественник,

себе гондолу стройную

построил морем шествовать.

Он апельсинов в трюм набил

на благо предприятия,

набрал с собой овсянки он,

чтоб всякий день вкушать ее…

……………………………………

И вот добрался до дому,

с Медовым Сотом прибыл он,

забыл он только начисто,

зачем из дому отбыл он?

И вновь из прежней гавани

он в плаванье пускается,

и новая история

из старой начинается…

<<Здесь и далее стихи из этой книги приводятся в пер. С.Степанова.>>

Другое стихотворение из «Приключений», связанное с темой Эарендила, более серьезно. Оно называется «Колокол моря» и повествует о мореплавателе, который приплыл в неведомую волшебную страну, — но берега ее пусты, никто не выходит ему навстречу.

…Но песни смолкали, шаги затихали,

лишь я приближался — и так всякий раз:

ни здравственной речи, ни дружеской встречи — звучал только музыки ласковой глас.

Потом он оказывается заперт в мрачной пещере — и в конце концов попадает обратно домой, но ему нет уже радости и утешения.

В обрывках одежды без всякой надежды

по улицам темным я тихо бреду — о море горюя, с собой говорю я,

а встречные только молчат на ходу.

Здесь можно прочесть отдаленное эхо истории об Эарендиле — ибо, когда Эарендил ступил на землю Амана, никто не встретил его и улицы Тириона были пусты, так как эльфы ушли на праздник за ущелье Калакирию — к Валар(ам). Но Эарендил воспринял это как знак осуждения и грозящего ему неминуемого наказания.

179

страна к западу от устья реки Сирион, протекавшей через Белерианд, на побережье. Через гавани в Арверниэне спасались эльфы после разрушения эльфийских королевств Белерианда — Дориата, Гондолина, Фаласа. Арверниэн находился под защитой Вала(ра) Улмо (о Валар(ах) см. прим. к гл. 3 ч. 1 кн. 1, Гилтониэль! О Элберет!) и флота Кирдана Корабела.

180

В скандинавской традиции руны имеют магическую функцию — ср. «Старшая Эдда», песнь «Речи Сигрдривы» (пер. А.Корсуна), ст. 5–6 и далее:

…В ней песни волшбы

и руны целящие,

заклятья благие

и радости руны.

Руны победы,

коль ты к ней стремишься, —вырежи их

на меча рукояти

и дважды пометь

именем Тюра!..

У Толкина нигде подробно не говорится о магической силе эльфийских рун, но намеки на нее и свидетельства ее существования рассыпаны по всему тексту.

181

Старинное название изумруда. Имеется в виду эльфийское сокровище, волшебный изумруд, перешедший к Эарендилу от его матери Идрил. Подробнее см. прим. к гл. 8 этой части, …прозрачно–зеленый камень, оправленный в серебро.

182

Средьземелье, в отличие от Бессмертных стран — Амана и острова Тол Эрессея, где обитали бессмертные Валар(ы) и эльфы и куда доступ людям и другим смертным был закрыт.

183

Имеется в виду тьма, покрывавшая Сумеречные Моря — часть океана Белегаэр, отделявшего Средьземелье от Амана, пока мир не изменился. Сумеречные Моря омывали берега Амана, простираясь далеко на север и юг от него. Первоначально название это было им дано просто потому, что туда не достигал Свет Деревьев Валинора и там царила тьма. Но после гибели Двух Деревьев, когда на небе появились Солнце и Луна, Валар(ы) навели на Сумеречные Моря чары: день, ночь ли, там всегда стоял тяжелый мрак и застили взор заколдованные туманы. Кроме того, через Сумеречные Моря протянулась цепь Зачарованных Островов. Мало кто из мореплавателей мог пройти мимо них невредимым: если корабль прибивало к одному из островов и мореход ступал на землю, он немедленно погружался в сон, который должен был продлиться до конца времен. Кроме того, как говорится в Сильм. (с. 120–121), сердце человека, проникшего в Сумеречные Моря, омрачалось, им завладевала печаль и отвращение к морю. Так защитили Валар(ы) земли бессмертных от посягательств извне после предательства Мелкора. Только один смертный достиг берегов Валинора — Эарендил, хотя пытались многие.

184

См. выше.

185

Сильмарил (мн. ч. Сильмарилли). Кв. «драгоценный камень из силимы». Силима на кв. означает «сияющее вещество, созданное руками мастера, излучение чистого света». И вещество, и камни созданы были эльфом Феанором в Валиноре. Феанору удалось заключить в Сильмарилы частицу света Двух Деревьев, дававших свет Валинору, когда не было еще ни Солнца, ни Луны. Сильмарилы были величайшим из творений Детей Илуватара (Единого), и создать подобные им еще раз было уже невозможно. Мятежный Вала(р) — Мелкор — возжелал завладеть Сильмарилами. Когда, в союзе с ужасной Унголиант, Мелкор убил Деревья Валинора, свет их в прежней чистоте остался только в Сильмарилах. С его помощью можно было бы еще возродить Деревья, но Феанор отказался передать Сильмарилы Валар(ам), не зная, что Мелкор уже похитил камни. Узнав о краже, Феанор поклялся во что бы то ни стало вернуть Сильмарилы и отомстить любому, кто посягнет на них. Клялся он именем Илуватара, и клятва легла на его род тяжелым роковым бременем, которое в сочетании с так называемым Проклятием Мандоса, которым наказан был Феанор и его род за пролитие эльфийской крови, можно было бы уподобить первородному греху у людей: Толкин как бы моделирует в Сильм. грехопадение, совершенное не людьми, а другой расой, и совсем по другой схеме.

Мелкор (Моргот) вставил Сильмарилы в свою Железную Корону и утвердился в Средьземелье. Сыновья Феанора (сам он погиб) тщетно воевали с Морготом на протяжении столетий. Клятва вынудила их совершить множество злодейств и беззаконий. Один из Сильмарилов удалось захватить Берену (см. прим. к гл. 11 ч. 1 кн. 1). От Берена Камень перешел к королю Дориата, отцу Лутиэн Тинголу, и породил бесчисленные раздоры, в итоге которых Тингол погиб, а Дориат был разрушен. Через сына Берена Диора Сильмарил перешел к дочери Диора — Элвинг. Остальные два Сильмарила были взяты из Железной Короны, когда Мелкор был ниспровергнут. Сыновья Феанора завладели ими и причинили себе тем невыносимые мучения, ибо Валар(ы) наложили на Сильмарилы заклятье: всякий, кто прикоснется к ним нечистыми руками, испытывал отныне боль, как от ожога. Один из сыновей Феанора, не выдержав пытки, кинулся вместе с Сильмарилом в огненную пропасть, другой бросил свой Камень в пучину моря. Так исчезли оставшиеся два Камня (всего их было три). Однако в эльфийском пророчестве сказано, что в конце времен мир будет разрушен и пересотворен, и тогда исчезнувшие Сильмарилы вновь выйдут на поверхность земли, а с ними и тот Свет, который заключен в них и который старше Солнца, а произойдет это после великой последней битвы Добра и Зла (Сильм., гл. 6–24).

Сильмарилы у Толкина — одна из основных мифологем. Уже во времена Первой мировой войны, находясь на действительной службе в армии, Толкин начал записывать легенды, с ними связанные. Сильмарилы символизируют одну из основных проблем творчества — проблему взаимоотношений творца и творения, коллизию, которая возникает, когда собственный труд становится для творца дороже любви к Богу. Отчасти речь идет и о самих книгах Толкина — как говорят эльфы–Телери о своих кораблях, сожженных Феанором: «Это труд сердец наших, и подобных мы не сотворим уже никогда». Толкин видел смысл творчества в соучастии человека в Большом Творении, автор которого — Бог. Человек создан по образу и подобию Божию, а следовательно, является «малым творцом», и способность к творчеству у него врожденная. Толкин (П, с. 240) писал: «Человек — не просто семя, развивающееся по заданному образцу, удачно или неудачно, в зависимости от обстоятельств… Человек — одновременно и семя, и до некоторой степени садовник, хороший, плохой ли». Толкин считал, что «малому творцу» (sub–creator) даны изрядные полномочия. «Существуют ли в работе писателя какие–либо пределы, кроме тех, что задает ему собственная человеческая ограниченность? — спрашивает Толкин в письме к П.Хастингсу (сентябрь 1954 г., П, с. 194) и отвечает: — Думаю, кроме закона внутренней непротиворечивости — никаких, хотя, конечно, ему должно быть присуще смирение и сознание постоянной опасности, которая его подстерегает… Если бы мои слова не показались, в устах столь мало знающего человека, несколько претенциозными, я бы сказал, что единственная цель творчества — это выявлять истину и поддерживать в этом мире добрые нравы, используя средство весьма древнее, а именно — представлять простые вещи в виде чего–то необычного, что зачастую как раз помогает вернуть им их истинный облик. Я, конечно, могу ошибаться, во всем или хотя бы кое в чем; мои истины могут не совпадать с Истиной, могут искажать ее, а зеркало, сделанное моими руками, может оказаться тусклым или растрескавшимся…»