Дмитрий Баринов (Дудко) - Путь к золотым дарам

Волх, князь нуров, не был философом. Он был варваром, человеком-волком. И его голос был подобен рычанию загнанного зверя:

— Ты думаешь, боже, похоронить волков в норе? Мы пророем себе дорогу — когтями, мечами, разрыв-травой!

Бог не удостоил волколака ответом. Лишь рога Велеса засияли ярче, и спокойный серебристый свет, подобный лунному, полился в глаза и души людей. Этот свет мягко, но властно охлаждал кровь, сковывал волю, лишал силы. Сонное оцепенение паутиной опутывало мысли и чувства, погружая в сон, от которого никто не падал с коня, даже не опускал головы — лишь застывал живой конной статуей.

Застыл в безмолвии и Ардагаст, казалось смирившийся с участью заходящего Солнца. Но Вишвамитра тихо сказал ему:

   — Царь, твой долг ещё не исполнен до конца.

А Вышата также тихо произнёс:

   — Это — всего лишь бог. А ты Ардагаст — Гость Огненной Правды.

И волхв вручил царю Огненную Чашу. Золотое пламя вспыхнуло в ней и залило всю пещеру, разгоняя чары лунного света. Бог, по-прежнему стоявший выше людей, уже не казался таким могущественным. И под сводами подземелья разнёсся громкий голос Ардагаста:

   — Не по Правде творишь, боже! Ты — лишь старейший из богов. Но старше и выше всех вас Огненная Правда. А она велит чудовищ, сеющих зло, истреблять, а не распускать.

   — Вот-вот. Если, скажем, волк из моего леса в хлев полезет, а люди его убьют — я ведь им не мщу, — сказал Шишок.

Даже он, всегда трепетавший перед Хозяином Зверей, теперь осмелел. А Зореславич продолжал:

   — Рано ты меня хоронишь, боже. Я ещё царство своё не укрепил. Не добыл стрелы Абариса, не увидел двух остальных даров Колаксая.

   — Всё это совершить назначили Ардагасту светлые боги, собравшись в Экзампее. Я сам это видел и слышал, — твёрдо сказал Вышата. — Снова скрыть от людей Колаксаеву Чашу — такого там не решали. Не много ли берёшь на себя, мудрейший из богов?

   — Старейшина богов не ты, а Род-Белбог. Но и он не может отменить то, что все боги решили, — добавил Святомысл.

Неожиданно стена пещеры разошлась, и на выступе рядом с Велесом появилась молодая темноволосая женщина с бледным лицом, в белой сорочке и красном плаще. Милана с Мирославой радостно переглянулись. Это они, не надеясь на мужчин и их богов, воззвали к своим богиням.

   — В чём дело, прадедушка? Отпусти наших воинов. Или мне с мамой Ладой их отсюда выводить? — сказала Морана.

   — Да уж ты и без мамы кого угодно из самой преисподней выведешь... или заведёшь туда. Куда уж мне против вас и ваших избранников... Спасибо, напомнили старику его место, — сгорбившись, махнул рукой Велес. — Я, может быть, только проучить малость хотел храброе этих непобедимых. Чтобы ни у кого жизнь зря не отбирали, даже если за это славить будут. Сгубили бы слуг моих, а потом — потоп. Кого бы тогда люди кляли? Ну конечно, старого Велеса. А славили бы воителей ваших, что пришли, всё перевернули и дальше пошли.

   — Все у тебя, прадедушка, виноваты, кроме тебя самого, — вздохнула Морана. — И помощи ни у кого не попросишь. Змей твой совсем от рук отбился, а ты ни Перуна не позовёшь, ни Ярилу. А люди потом тебя поминают наравне с чертями и змеями.

   — И что за мир мои дети создали: без драки порядок не наведёшь, — проворчал Велес. Потом, распрямившись и снова приняв величественный вид, обратился к росам: — Ну вот что, воины правнуков моих! Выпущу я вас, так и быть. Только Сыроежку моего не трогайте. А змея одолейте без оружия и без чар. А не хватит на такое ума — уходите с Велесницы без подвигов.

Вышата с простоватым видом потёр затылок, потом обратился к Хилиарху:

   — Вот задача-то! Не для великого волхва. Может быть, ты, хитрейший из эллинов, что-нибудь придумаешь?

— Пока выйдем наверх, непременно придумаю. Хотя напрягать мысль для решения столь низменных задач многие считают недостойным философа, — насмешливо ответил грек.

Змей был стар, но ещё силён и прожорлив. Зубы стали совсем плохи, поэтому крупную дичь — быков, оленей, взрослых людей — он грыз, а мелкую — телят, овец, детей — глотал целиком. Людей в доспехах он предпочитал вовсе не трогать, чтобы не сломать последние зубы о панцири. Но сегодня большая толпа их несколько раз подступала к его пещере, пускала стрелы, кричала, дразнила копьями. Сыроед один раз загнал их под землю, а потом куда-то запропастился. Вот зануда, хуже старика Велеса, всё твердит: «Гляди, придут люди целой ратью отплатить тебе за людоедство, не стану тебя спасать».

Змей с неохотой выбрался из логова, погнал прочь надоедливых людишек. Настичь ни одного конного он уже не мог, зато вознаградил себя за ратные труды несколькими телячьими и бараньими тушами, брошенными людьми. Проглотил туши, улёгся переваривать и... света невзвидел от боли в животе. Откуда ему было знать, что коварный чернявый человечек додумался начинить солью шкуры баранов и телят? А соль нашёл на купеческом возу, хозяев которого змей сожрал вместе с волами неделю назад. Истошно воя и ревя, чудовище доползло до Вороны и стало втягивать в себя тёмную грязную воду столь жадно, что лопнули внутренности. Тушу змея люди обложили дровами и сожгли, а кости сбросили в Ворону. В истоках вновь пробившейся Велесницы жрец Велегор устроил капище Велеса, и весь край ходил туда молиться о даровании плодов земных и избавлении от засухи. Служитель бога злыми чарами не баловался, хорошо ладил с верховным жрецом Богитским Святомыслом и звенигородскими жрецами и даже упросил Ясеня вырезать для капища фигуры Велеса, Сыроеда и змея.

Наутро после победы над змеем на Ворону прибыл отряд Ратши, выросший вдвое за счёт рабов, освобождённых в Калуше. Борянин с удивлением рассказывал Ардагасту:

   — Прискакали мы туда, а биться-то не с кем. Налетели раньше нас на солеварни гуцулы, языгов перебили, невольников вызволили, соль пограбили, а только нас завидели — скрылись.

   — Что это за гуцулы такие?

   — По-дакийски это значит «разбойники». В Карпатах мало кто живёт: немного словен, немного даков, немного волохов. Скотину пасут, охотятся. Никого над ними в той глуши нет — ни царя, ни князя, ни рода-племени. И бегут к ним, кто царём или старейшиной обижен. Весной и летом, когда в лесу легче прятаться, собираются в разбойные дружины и озоруют: то купцов ограбят, то старейшину или царского дружинника прямо в селе. А вот с языгами-пёсиголовцами не ладят: всегда у них невольников отбивают. И у себя рабов вовсе не держат. А за главного воеводу у них какой-то Яснозор. Одно слово — разбойные люди, своевольные. Но — храбрые.

Ардагаст выехал на коне к освобождённым невольникам. Те приветствовали его, не спешиваясь, искренне, но без подобострастия. Заросшие, оборванные, но сильные телом и упорные — слабые на солеварнях долго не жили. Из-под густых волос, падавших на лбы, на молодого царя испытующе смотрели глаза тех, кто сам уже всё испытал. Зореславич приветливо улыбнулся: