Ольга Погодина - Князь Лавин

– Мне тоже понадобится твоя помощь, отец, – вдруг сказал Ягут, – Того, что я выковал, еще недостаточно. Три хуа пао, захваченные в бою, мы оставили по приказу угэрчи. И почти весь запас снарядов к ним, что удалось захватить. Надо бы разогреть горны, да приниматься за работу. А еще тот порошок. Состав-то я определил: в нем есть сера, селитра и уголь. А вот изготовить его – тут наши знатоки нужны. И материалы. Селитряные ямы здесь есть, знаю. Серу вот где добыть…

Мэргэн только посмотрел на сына. В этом взгляде была и гордость, и любовь, и что-то еще неуловимое.

Илуге почувствовал, что сердце у него заныло. И как Ягут оставил такую семью, где можно всегда найти поддержку, всегда почувствовать любовь близких людей?

Следом за дочерьми, накрывавшими раньше, в залу вошли еще две кхонгки, – судя по покрытым платками волосам замужних женщин, жены сыновей. Обе были красивы. Илуге вдруг заметил взгляд Ягута, метнувшийся к лицу одной, – жадный, горящий взгляд, сменившийся хорошей, настоящей улыбкой.

– Рад видеть вас. Рада. Алия.

Старшая из женщин сверкнула улыбкой:

– И тебе счастья, Ягут. Бросай своих джунгаров, приезжай обратно. Мы тут тебе невесту сыщем.

Вторая девушка, Алия, чуть покраснела.

– Не надо мне невесты, – отмахнулся Ягут, – А надо будет, я и у джунгаров найду. У них знаешь, какие есть красавицы!

В голосе его звучали одновременно гордость и насмешка.

" Задирает", – подумал Илуге. Рада, старшая, добродушно фыркнула:

– Да уж видали парочку!

Мать Мэргэна, явно более осведомленная, чуть подняла бровь и Рада мгновенно умолкла. Илуге в общем, и не был против продолжения перепалки: на столь оживившегося Ягута стоило посмотреть, а состязание в красоте с кхонгками та же Янира, к примеру, уж точно бы не проиграла.

Разговор свернул в неспешное русло расспросов о жизни и здравии тех или иных родов, удачной и неудачной охоте, все возрастающих трудностях добычи руды, укреплении шахт после весенних оползней и тому подобное.

Илуге с некоторым интересом разглядывал Алию. Она была невысокой, как все кхонгки, волосы строго забраны под покрывало. Лицо широковатое, крупные, яркие, красиво изогнутые губы, казалось, вот-вот разойдутся в улыбке. Глаза в длинных стрельчатых ресницах, аккуратный носик с россыпью веснушек. Что-то в ней было такое, от чего при одном взгляде на нее светлее становится. Хороша кхонгка, повезло кому-то из братьев Ягута. Но ведь что-то было и кроме того… От него не укрылся их первоначальный обмен взглядами, а воображение дорисовало недостающие детали: Ягут, поди, влюблен, – или был влюблен, в невесту (жену?) брата. Потому и ушел к джунгарам. Так оно, по крайней мере, все сходилось. Иначе отчего бы сыну вождя уходить в чужое племя простым кузнецом? Правда, Илуге себе и представить не мог этого огромного огненноглазого угрюмца влюбленным, – Ягут казался неподвластным этим глупостям, словно покрытый мхом старый валун кхонгских гор. Может быть, была и другая причина…

В массивную деревянную дверь постучали, и Илуге удивленно обернулся на звук: степняки, с их кожаными пологами, перед входом обычно покашливали, предупреждая хозяина о своем приходе.

На пороге появился еще один кхонг, – старый, заросший длинной сивой бородой с въевшейся в нее сажей. Он был не слишком высок, но грудная клетка выпирала бочкой, а руки, заскорузлые, словно клещи, казались чересчур длинными.

– Садись, Инсэ, – Мэргэн приветливо кивнул, сделал знак жене, – Вот, познакомься: угэрчи Илуге пришел просить твоей помощи в большом деле.

– А, мальчик из косхского кургана, – речь старика была уже нечеткой, однако глаза смотрели зорко, – Не боишься снова под землю-то лезть? Это не всякий, кхе-кхе, любит…

Илуге вздрогнул: глаза старика оказались проницательными.

– Принес ли? – осведомился Мэргэн, и Инсэ вытащил из-за пазухи какие-то корявые, осыпающиеся трухой пластинки.

– Принес. Кое-что от стариков собрал, кое-что сам нарисовал, – прокряхтел Инсэ, – Память меня, как ноги, еще не подводит…

" Ты в этом уверен, старик?" – с тревогой подумал Илуге. Этот Инсэ, верно, зим на двадцать старше Мэргэна, а и тот мальчиком не выглядит…

На пластинках из кедровой коры Илуге увидел какие-то прочерченные золой линии, – изогнутые, переплетающиеся, испещренные знаками.

– Смогу ли я их понять? – сосредоточенно нахмурив брови, спросил он.

– А я с тобой внука пошлю, – ухмыльнулся старик беззубым ртом, – Эй, Донгай!

В дверь ступил мужчина лет тридцати, слегка сгорбленный, словно бы и ему на плечи давила тяжесть, с близко посаженными глазами. Мужчина уставился на пришельцев недоверчиво.

– Опасное дело, – поприветствовав хана, он ткнул в пластинки, – Здесь планы только ближних ходов, а дальних нет, – сгорели тогда вместе с кузней.

– Все свое войско я не поведу, – медленно сказал Илуге, – Сколько человек…сможет пройти?

– Ты, угэрчи, побольше народу бери, – оскалился кхонг, – Иной путь раздваивается, потом растраивается, и так дальше, а что там – тупик или выход – где нам знать?

– Лошадей придется оставить. Всех, – пророкотал Ягут, одарив пришельца тяжелым взглядом, отчего тот сразу замолк, – Я, конечно, в шахтах бывал давно, а помню, что кое-где придется спускаться по одному на лебедке. Так?

– Так, – неохотно согласился Донгай.

– Хорошо, – Илуге осторожно прижал обе ладони к гладкой поверхности стола, – Когда мы сможем… начать спуск?

– Да хоть завтра, – фыркнул Донгай, – Да только, угэрчи, ты еще на солнышко-то погляди. Потом долго его не увидишь.

Илуге отобрал пятьдесят человек. Пока. Чонрага оставил у кхонгов, даже уговаривать не пришлось – до того тот стакнулся с местными кузнецами, которых Ягут собрал по этому поводу на целый совет. Пришло их два десятка – огромные, угрюмые, с мощными узловатыми руками. Илуге и половины из того, что они говорили, не понял. Однако между собой они, похоже, нашли общий язык. Привычную косноязыкость Чонрага как рукой сняло, когда он начал показывать и рассказывать. Как обычно, перестарался при демонстрации – громыхнуло так, что горы задрожали. Однако кхонги и ухом не повели – наоборот, будто даже обрадовались. Обещали достать серы и пожертвовать драгоценной селитрой, которую, как объяснили Илуге, добывать было долго и хлопотно. Селитру, ее еще называли " куаньлинским снегом", применяли при чернении оружия, а изготовляли из отходов скотобоен. Илуге было непонятно, как может гореть трупная слизь, но расспрашивать не стал – пусть делают свое дело, а он будет делать свое.

Донгай, хоть и был неприветлив, оказался дельным помощником: первое, что он приказал сделать – прицепить к поясам длинные мотки веревок. И каждому за спину приладил тючок с обмотанными паклей и обмакнутыми в жир колышками.