Ника Ракитина - Ясень

— Золотоглазая где? Стой! — я поймала старшую из сестричек, уже готовую убежать. — Тетю надо слушаться.

Мы нашли Керин, и девочки, промямлив свои благодарности, резво ускакали. Мне опять сделалось легко и весело. Я отломила себе медового пряника.

— Тетя! — держась за живот, приговаривал Тума. Я сделала вид, что сейчас схвачу его за ухо.

— Не надоело еще? — спросила Керин, глядя на нас.

— Нет. Можно, я спрошу?

Мы шли через двор. Ей кивали, улыбались, окликали то и дело. Она кивала и улыбалась в ответ. Наконец, двор закончился. Мы поднялись по сходам на продуваемое ветром забороло и, наконец, остались одни. И я радовалась этому.

Держась за выступающий камень зубца, Золотоглазая смотрела вперед, на излучину Ставы, на растекающиеся за ней яркой зеленью попловы и леса. Мир перед нами был огромен. И я спросила совсем не то, что хотела.

— Куда мы пойдем дальше, Керин?

Прохладный ветер взъерошил волосы, забросал ими глаза. Я стиснула их ладонью.

— Туда. За Ставу, на север.

Ну, конечно. Ведь именно с севера, из Туле, пришли Незримые. Как и Винар, создавший Легенду — из одного корня и горе, и радость…

Как-то в Ситане мне показывали парсуну: шелком по шелку вышитое девичье лицо. Шелк слегка пожелтел от старости и обтрепался по краю. Хозяин сказал, что это Марна, невеста Эстара Тулейского. Лицо запало мне в память: тонкое, с острыми скулами, полукругами бровей и чуть поднятыми к вискам уголками глаз — очень похожее на лицо Керин…

Меня до сих пор удивляет, что никто не пытается узнать ее прошлое. Кто она? Откуда? Покров беспамятства застит для нее эти дни. Эх, будь у меня чуть побольше времени… А может, не нужно дознаваться? Может, просто принять этот дар?

Так я и не спросила ничего… Слишком много у нас вопросов, на которые мы не знаем ответов…

Мы научились отыскивать ловушки Незримых. А Керин вздыхала: звери мудрее нас, и если бы люди были внимательнее к ним, то и вовсе от Незримых не страдали бы — чтобы уничтожить гиблое место, довольно хорошего удара меча…

Как-то раз в полдень мне примстилось, что я вижу легшую от пустоты человеческую тень. Пустота, которая может пожрать и зверя, и человека. Но еще страннее, когда люди впускают ее в себя… Объявляют себя Прислужниками, чтобы придать себе больше веса? Или просто служат новым богам? Или впрямь дают Незримым пожрать свою душу и становятся не человеком — чем-то другим? Сестренка, ты мне ответишь?

Керин вздрогнула, будто проснувшись. Запахнула на плечах новехонькое, коробом стоящее из-за жесткой росшиви, корзно:

— Нет, Наири. Еще нет.

Это был самый короткий путь к моему жилью. Праздник утомил меня, сделавшись к вечеру слишком вольным и шумным, и я просто сбежала, чтобы полюбоваться на закат: он растекался в половину неба, как пролитое варенье из вишни, тени делались лиловыми, а сбоку выбиралась из-за окоема рыжая лисица-луна.

Я медленно возвращалась к себе заборолами и, огибая квадратную угловую стрельницу, услыхала громкий голос. Первым моим порывом было вернуться, но я узнала Мэннора. Я осторожно высунула голову из-за угла: сестра сидела на парапете, прислонившись к зубцу спиной, подтянув к себе и обняв руками колени. Мэннор прохаживался рядом.

— Ты хоть рада мне?

— Да, очень.

— Не верится. Ты изменилась.

— Я оплакивала мертвых.

Мэннор молчал. А она продолжала ровным голосом:

— Ты видел, как людей кусают пчелы? Лезут под броню, под одежду. Люди распухают на глазах, делаются черными, воют и катаются по земле. Или когда кипящая смола сжигает кожу, волосы… А вон там, смотри, — она нагнулась, указывая — вон там плыли на надутых мешках из овечьих шкур те, кого Мелден послал в потайной ход: они должны были напасть изнутри, отворить ворота — там окошко под водой… А в переходе, куда оно ведет, мы поставили медвежий капкан… Они кричали тоже… А их расстреливали в упор.

Керин передернула плечами, точно замерзла.

— Это война…

— Да. Я понимаю. И если бы мы не сделали этого, они бы продолжали насиловать женщин и вспарывать животы мужчинам, оправдываясь тем, что служат Незримым. И все равно я плакала и по ним.

Она отвернулась в сторону серебрящейся, как меч, Ставы. Молчала.

— Странно…

— Что? — Мэннор подался к ней.

— Впервые ты говоришь со мной, как с человеком, не принимая все за пустую женскую прихоть.

Он принужденно рассмеялся:

— Ну да. Я бы и не осмелился. Ведь Старшинская Вежа дарует тебе должность воеводы Сарта со всеми привилегиями пожизненно. У меня будет вельможная жена.

Я распахнула рот: не скажу, какое заявление подействовало на меня сильнее. Мэннор же выдернул из-за пояса свернутую грамотку, распахнул небрежным движением, как давеча разворачивал Леське шубу. Закачались красные восковые печати. Особая важность.

Я вытянула шею, забыв, что меня заметят. И совесть не мучила: раз уж взялась подслушивать, должна узнать до конца. Керин читала, шевеля губами.

— Это несправедливо, — отчеканила она.

Мэннор сморщился:

— А когда девчонку без роду и племени равняют с именитыми мужами? Ясеню должно получить вперед за возможный урон. Это его право. А ну как отомстят Незримые?

— Прежде не мстили, — произнесла Керин раздумчиво.

— А Дракон? Да и раньше Ясень молчал, а нынче выставил войско против них.

— Так значит, это Ясень выставил?

— И снарядил.

— Это я его снарядила! — кипя от праведного гнева, заорала я.

— Наири!

— А разве не так?! — я оборотилась к Мэннору. — Ну, скажи! Эти жабы выжидали, чем закончится. А теперь примазываются. Сарт им нужен. Лакомый кус, ага? Так вот, подавятся! Наше войско — цена твоей крови, — сердито бросила я Керин.

Сестра озадаченно взметнула ресницами.

— Есть такой давний обычай, — неохотно произнес Мэннор. — Наири, не лезь. Ты глаза мне выцарапаешь.

— Есть за что, — пробурчала я.

— Вот что, — начала Керин, и мы немедленно замолчали. — Я не могу принять должность ясеньского воеводы, поскольку веду войско сражаться с Незримыми, а не завоевывать городу новые земли.

Она сердито топнула каблуком, выкрашивая плитку.

— Другое. Ясень делит шкуру неубитого медведя. Пусть спросит допрежь, променяет ли здешний люд на сытый кусок свою волю? Пойдет ли под руку Ясеня или захочет союзничать — и только?

Она вдругорядь топнула, словно впечатывая в нас каждое слово.

— Третье. Я тут не хозяйка и не мне одной решать. Соберу командиров — пусть думают. Грамотку-то дай…

Мэннор повиновался. На его лице писалось такое ошеломление, что впору было пожалеть беднягу: не получилось. Тут он сорвался с места и понесся вниз по лестнице. Та отозвалась утробным гулом. Я хмыкнула: