Эдвард Дансейни - Благословение пана

– Почему бы и нет? – переспросила Августа. – Если, конечно, это он.

Но викарий все еще перебирал в голове места, куда бы враг мог направиться, ловко притворяясь священником. Зачем ему понадобился Волдинг? Во время несчастий такие мысли не редкость.

– Наверно, ему понравилась долина, – заметила Августа.

– Но ведь есть сотни других долин, – горько и без всякого умысла проговорил викарий.

Ему бы вспомнить о фабрике тут, о заводе там, а где-то и о целом новом городе, о виллах почти на всех горных склонах, не вызывающих никаких чувств в человеке, который глух к так называемой красоте недолговечных памятников претенциозности, построенных за последние двести лет; и везде машины вгрызаются стальными зубами и когтями в землю, что еще совсем недавно принадлежала Человеку и его несчастным сородичам. Не так уж много осталось непострадавших долин, подобных той, в которой жил викарий.

И все же викарий не сдержал крика, который так часто срывается с уст человека, впервые попавшего в беду:

– Почему здесь?

– Что-то, значит, здесь есть особенное, – откликнулась Августа.

– Что?

– Помнишь, несколько лет назад чья-то коза забрела на Волд и осталась, видно, ей тут понравилось. В прошлом году она умерла. Что-то есть в этой горе.

И все-таки доводы жены не убедили викария в том, что несчастная судьба должна была быть уготована Волдингу, а не другому приходу.

– А ведь говорили, что он мертв. Говорили, что он мертв. Уже две тысячи лет, как мертв.

– Да?

– А оказалось, это неправда, – вздохнул викарий.

Однако подобные рассуждения не могли никуда привести.

– Что ты будешь делать? – впрямую спросила Августа.

– Завтра придет Перкин.

– И что?

– Я подожду Перкина.

В душе викарий знал, какое напряжение сил потребуется от него, и потому тянул с окончательным решением. Да и привычка полагаться на чужую помощь еще не совсем оставила его. Слабость, наверное. И все же, неужели не имело смысла сообщать епископу? Разве он был не прав, когда отправился к величайшему ученому в епархии в ожидании недвусмысленного совета? А они обманули его, и теперь он ждет Перкина. Наступил понедельник, а Перкина все не было.

Во вторник Августа мягко напомнила мужу о его решении.

– Перкин не мог прийти раньше вчерашнего дня, – сказал викарий, – если даже вышел в путь сразу же, как получил мою телеграмму. Неделя закончится сегодня вечером.

В среду вечером Августа неожиданно спросила:

– Думаешь, Перкин придет?

– Да, – ответил викарий. – Уверен.

На другой день она повторила свой вопрос.

– Дадим ему еще один день.

В пятницу утром викарий не произнес почти ни одного слова. А вечером он вдруг встал с кресла и сказал:

– Надо подготовиться к проповеди.

Покинув гостиную, он отправился в свой кабинет.

По голосу мужа, в котором прозвучала вся гамма чувств от отчаяния до решительности, Августа поняла, что наконец-то он будет биться, один и до конца.

Ничего не поделаешь. Больше не на кого рассчитывать. Если удастся спасти приход, то спасет его только он. Надо произнести проповедь. Надо ясно и недвусмысленно объяснить им, в какую ересь они впали. Только так он может увести своих прихожан с ложного пути, только убедив их словами, подсказанными верой, простыми словами, понятными даже самому невежественному из крестьян. Но прежде всего его доводы должны быть основанными на Священном Писании и тщательно продуманными.

Положив перед собой Библию, другие нужные книги, чистую бумагу, поставив чернильницы с красными и черными чернилами, викарий задумался, но слова не шли ему на ум. Так он просидел час, а бумага оставалась чистой. Но он продолжал сидеть. Нечасто приходится прилагать такие усилия, какие прилагал, сочиняя проповедь, Анрел – да к тому же безрезультатно. Ничего не приходило ему в голову. Вот если бы на помощь явился дух Евклида в соединении с научной мыслью Маколея! Викарию нужны были примеры из Библии, или из сочинений отцов церкви, или из работ современных священнослужителей, которые могли бы уничтожить ересь; кроме того, ему требовалось доказать, иначе нет смысла в цитировании, что призванные на помощь великие специалисты стопроцентно правы. Однако таких цитат, на которых он мог бы построить свою аргументацию, не было. Не было ничего такого, с чего можно бы начать проповедь и убедить прихожан в неправильном выборе; а без этого, как он понимал, они пойдут еще дальше, и когда слухи о скандале достигнут ушей тех, к кому он обращался за помощью, будет уже слишком поздно. Викарий читал и думал. Когда же он, измученный, наконец-то покинул кабинет, лист бумаги на его столе оставался девственно чистым. Даже цитату ему не удалось найти.

Наступила суббота, когда, собственно, он сочинял свои проповеди, и все утро викарий опять просидел в кабинете. Поначалу он думал о Хетли, о епископе, о Перкине, пытаясь представить, какой совет они могли бы ему подать, если бы не отступились от него, потому что в это утро ему опять захотелось получить хоть какую-нибудь помощь, хотя на самом деле желания уже не было, а было лишь воспоминание о нем. Первым делом викарий вычеркнул из памяти Перкина, ведь ему был нужен ясный и убедительный довод, а ничего такого у старого бродяги не могло быть. Интересно, какие книги посоветовал бы ему Хетли? Какую линию убеждения предложил бы епископ? Вскоре, однако, он отмахнулся от этих фантомов и положился единственно на себя. Во время подобных кризисных ситуаций Судьба должна внушать человеку уверенность в своих силах. Но в тот день она была далеко, возможно, помогала малышу отыскать игрушечную лодку в камышовых зарослях и оказалась слишком занятой, чтобы помочь одинокому защитнику христианства; вот и получилось так, что бьющий без промаха довод и извлеченные из истории примеры не были записаны на бумаге.

Глава двадцать девятая

БИТВА

Наступило воскресенье; звонили колокола, когда викарий шел в церковь; звон рассыпался по деревне, ударялся в стены домов и, отскакивая от них, словно слетая с высокой каменной башни, заполнял собой долину. Все было, как обычно бывало по воскресеньям, сколько Анрел служил в Волдинге; однако то время казалось теперь как будто выдуманным. В густых звуках воплотилось все, что только было прекрасного в прошлом, словно сверкающая пыль, которую время соскоблило с изысканной золотой безделушки, попалась в паутину некоего заброшенного дома и сохранилась там, когда от всего остального золота не осталось и следа. Через эту старую победную музыку, на которую отзывались даже кирпичи и шифер, не пробиться свирели, думал викарий, и у него в душе неожиданно расцвела новая надежда, корни которой были в колокольных звуках. Тем не менее текста проповеди у него не было, не было ни одного доходчивого довода, не было вообще ни одного слова.