Андрей Стригин - Последний блюз ночных

— Кто вы? — выдыхаю в потрясении.

— Обличием вы люди, но содержанием змеи, искусители рода человеческого. Вы, змеи, прокляты, и обречены, ползать на животе и питаться прахом.

— Позвольте, какие змеи, зачем ползать на животе? — волосы у меня давно стоят дыбом, ужас леденит кровь. Не могу понять, что происходит, какие-то монахи, странные изречения.

— Мы, дети Адама, согрешившего по хитрости твоей, познавшие, против воли своей, добро и зло, изгнанные из-за этого из сада Едемского и должны теперь возделывать землю, из которой мы взяты. И закрыта нам дорога к дереву жизни, охраняет сей путь Херувим с пламенным мечом. Но если изведём всех змеев, отбросит Херувим меч свой и примет нас Бог-Отец в свои объятия.

— Вы бредите? — осторожно спрашиваю я, загораживая телом посеревшую от ужаса Катю.

— Мы перережем вам жилы на ногах и будете ползать на животе, как того требует наш Бог.

— Катя, это полоумные монахи, мы попали в ловушку, беги к лестнице!

— Отец Кмент, они хотят бежать! — взвизгнул один из монахов.

— Кидайте сеть!

Нас сбивают с ног, долговязый монах наотмашь бьёт в лицо девушку, брызгает алая кровь, Катя шипит действительно как змея, и тут я вижу в её руках чёрный камень.

— Катюша, не смей! — выкрикиваю я, но она уже окунает его в свою кровь. Метаморфозы происходят стремительно, тело извивается, растёт, появляются лапы с серповидными когтями, медью вспыхивает чешуя — сеть рвётся.

Монахи орут в ужасе, но меня не отпускают, волокут за дверь и закрывают. Страшный удар сотрясает её до основания, затем ещё с сотню таких же диких ударов. Катя невероятно рассерженна, но дверь выдерживает чудовищный натиск, затем и вовсе исчезает, остаётся лишь синее пятно на месте сапфира.

— Ничего и до тебя доберёмся! — быстро крестится Кмент, — вяжите крепче его, братья.

Лежу на деревянной колоде, из многочисленных ран течёт кровь. Только бы не попала на драконий камень, молю я.

Помещение, в котором лежу, поражает своим аскетизмом и мрачностью. Ничего лишнего: факел в стене, грубо сложенный камин, цепи на стенах, необъятный стол, с разложенными на нём зловещими инструментами. С противоположной стороны виднеется другая дверь, из потемневшего дуба.

Кмент подходит совсем близко, крестит воздух, наверное, считает, что этим закрывает мне путь к перевоплощению. Не знает, стоит только мне слегка повернуться, и кровь омоет камень. Это желание возникает с новой силой, но вспоминаю слова Дарьюшки:- «…не пои его кровью, иначе из него высвободится лишь та часть, что имеет звериное начало…». До жути не хочу быть зверем, поэтому, безропотно, как овца, взираю на фанатика.

— Послушай, святой отец, мы же цивилизованные люди, не бери грех на душу, — пытаюсь вразумить его.

— Не искушай, змей, не будет греха больше, чем тот, что получили вместе с твоим плодом.

— Неужели вы верите в эти фантазии? — но я знаю, мои вопросы не повлияют на его мнение.

— Это не фантазии, это сказание из Книги Божьей.

— А вы не думаете, что вами может заняться милиция. Смотрите, ваше преступление на «вышку» потянет, — пытаюсь угрожать я.

— Странные слова говоришь, наверное, это твоя чёрная магия, но в этих стенах действенно лишь святое слово.

— Святой отец! — вбегает запыхавшийся монах, по бледному лицу катятся крупные капли пота, он до крайности возбуждён и испуган.

— Да, сын мой? — Кмент обращает на него взор полный сострадания и доброты.

— Докладывают, скоро, на военных судах, прибудет Луций Квиет, по личному приказу императора Траяна. Боюсь, он проведал о нашем тайном храме.

— Какой Траян? — дёрнулся я. Смысл происходящего начинает доходить до сознания.

— Солдафон, еретик, идолопоклонник, но его на помощь не надейся, мы успеем перерезать тебе жилы и выдернуть чёрное сердце из груди, — он обращает на меня страшный взор.

— Это неизвестно ещё, у кого оно чернее, — от злости начинаю дерзить. В то же время, от безысходности пересыхает во рту и появляется дикое желание подставить под кровь драконий камень. Смысл происходящего мне понятен, я угодил во временную ловушку, сейчас, сотый год от Рождества Христова, а рядом со мной, папа Римский Кмент, сосланный игемоном в Инкерманские каменоломни крошить камни.

— Луций Квиет, — взгляд Кмента тускнеет, затем разгорается, ненависть кривит губы, — сколько горя ты приносишь еврейскому народу. Да, чтоб тебя арестовали собственные солдаты и публично осудили в Риме! Чтоб всем было ясно, нас нельзя заставить поклоняться языческим изображениям и оказывать им божественные почести. Мы служим одному лишь единому всемогущему Богу, Творцу неба и земли! — пророчески вскидывает палец.

— Всё же вы совершаете ошибку, отец Кмент, я ведь, крещён, — пытаюсь вразумить его.

Он даже отпрянул в изумлении:- Крещённый змей?

— Не змей, я человек! — выкрикиваю ему в лицо.

— Ты хитрая тварь, но ошибке не позволю свершиться, я не отведаю твоего «плода», змей-искуситель.

— Какой же ты тупой! — раздражение перехлёстывает через край. — Если вы хотите знать, я в любой момент могу освободиться!

— Если до сих пор лежишь распятым на колоде, значит, не можешь, — усмехается он, но в глазах появляется тревога. — Брат Раббан, приступайте! — звучат зловещие слова.

Кмент отступает к двери, исчезает за ней вместе с боевым отрядом монахов. На смену им выходят два монаха, один высокий, плотный, лицо словно вырублено из песчаника, глаза печальные, губы шепчут молитву, наверное, он и есть, брат Раббан. Вслед за ним втискивается небольшой, полный человек, мокрый от пота, его руки явственно трясутся, он смертельно напуган.

— Это вы зачем ко мне идёте? — я извиваюсь на колоде как червяк на крючке.

— Брат Датан, возьми нож, — Раббан крестит воздух. — Посмотри, как его корчит от крёстного знамения. Ты не бойся его, за нами Бог.

— Какой нож брать? — трясется толстый монах.

— Любой, но острый.

Звякает железо, меня обдаёт ужасом.

— Вот этот, вроде острый, — смиренно произносит брат Датан.

— Перекрести лезвие, — легче резать будет, — советует брат Раббан.

— Что же вы творите! — взревел я.

— Я боюсь! — взвизгивает Датан.

— А ты сухожилия на ногах подрежь.

Вспыхнула боль, пытаюсь поджать ноги, но верёвки держат крепко.

— Не режется, пилю, пилю, — нотки в голосе плаксивые, словно у маленького ребёнка.

— Смотри, нехристь, как надо, — Раббан цепко обхватывает ноги, резануло дикой болью, мозг туманит наползающая красная пелена, краем сознания, улавливаю скрежет открывающейся двери, характерно звенят доспехи и скрип, подбитых гвоздями, подошв.