Беттина Белитц - Впечатляюще неистовый (ЛП)

Незаметно, как только можно, мы скользнули вверх. Мне хотелось завизжать и забарахтаться, потому что «безопасность» оказалась огромной камышовой рощей. Мои ноги тонули в грязи, а поверхность воды была покрыта ярко-зелёными водорослями. Она воняла тухлятиной. Иногда поднимались пузырики на поверхность и лопались с тихим шипением. Чувствуя отвращение, я вытерла рот. Я почти ни к чему не испытывала отвращение, но вонь грязи под нами была мерзкой.

Лягушка запрыгнула на гнилую ветку, блестя на солнце чёрно-серебряным цветом и то надувала, то сдувала свой живот. Я провела кончиком пальца по её зелёной в точечку спине.

Лягушки мне нравились, и каким-то образом это животное успокоило меня немного. Когда я разглядывала её, то тухлый запах уходил на задний план.

Сердан убрал со своих плеч несколько водорослей и заглянул сквозь камыш.

- Дерьмо ... о нет, вот дерьмо ..., - зарычал он.

- Что такое? - Я оторвала свой взгляд от лягушки. - Дерьмо, - повторила я, когда увидела, что он имел в виду. Обе бегуньи обнаружили штаны и футболку Сердана на дереве и тыкали в них двумя палками, чтобы снять.

- Почему мои вещи висят на дереве? - спросил Сердан с угрожающим тоном в голосе. Но я взяла пример с него и решила, что в этот момент не хочу говорить. Он мог и догадаться, почему я это сделала. Намного важнее для меня было то, чтобы обе женщины не споткнулись о мои брюки и ...

- Параша, - вырвалось у меня. Они нашли их. Болтая, они вытащили их из-под корня, при этом оба телефона выпали из карманов. Поздравляю. Тощая коричневая собака бегуньи, бегала лая вокруг неё. Видимо она находила всё это высший класс, в отличие от нас. Сердан начал ругаться на турецком, а это у него был очень серьёзный признак, который нужно было принять в расчёт. Незаметно я отступила от него на пару шагов.

- Тебе ведь ясно, что это означает, Люси, не так ли? - произнёс он сквозь стиснутые зубы. - Они нашли нашу одежду и оба наших мобильных.

- Но не наше нижнее бельё, - попыталась я его успокоить. - Мы не голые.

- Да, точно. И они будут думать, что мы либо утонули во время купания, либо нас похитили, скорее всего, какой-нибудь преступник ... Я даю нам ещё четверть часа, потом этот кусок речки атакуют копы и всё обыщут. А я не хочу, чтобы меня нашли и арестовали в трусах.

- Я тоже, - согласилась я с ним. Это было нашим кодексом чести в паркуре, не позволить себя поймать полицейским. И он относился так же и к этой ситуации. Об этом Сердану и мне даже не нужно было говорить. Если уж на то пошло, то мы хотели сами явиться с повинной, быть же пойманными было табу. Тем не менее, я предприняла последнюю попытку, уклониться и отсрочить ситуацию.

- Кроме того, мне холодно. Может быть, мы сможем где-нибудь лечь на солнце и - ладно, всё хорошо ..., - поспешила я уступить, когда Сердан посмотрел на меня так укоризненно, что я почти испугалась. - Нам нужно позвонить. Я это понимаю. Нам нужно позвонить нашим родителям. - Я сдалась. Я всё равно не смогу сделать этого. Кроме того, моя нечистая совесть почти меня убивала. С тем, что мама думала, что мы сбежали вместе, я ещё как-то могла смериться.

Но одежда, которая лежит на берегу, без людей, которым она принадлежит - это жутко. Это было именно то, о чём я уже часто читала в газетах. В тот же момент, я тайно молилась о том, чтобы со мной такого никогда не приключилось. Всегда, когда я читала о таком, сразу же думала об убийстве. И, как правило, за этим скрывалось убийство.

Днями, неделями или месяцами позже, находили труп и только потом пропавшего без вести объявляли мёртвым, и я каждый раз спрашивала себя, как родители, друзья и родственники переживали это длительное время ожидания, не сходя с ума ... Я надеялась, что папе никогда не доставят такой труп в его подвал. Такой труп я не хотела видеть.

Нет, я не могла причинить такое маме и папе. Через этот страх они не должны проходить.

Когда я поняла, что всё потерянно и мне придётся сдаться, я показалась себе надувным животным, у которого выходит воздух. Я распалась, почувствовала одним ударом мои мучительные голод и жажду, солнечный ожог и ноющие мышцы на спине, руках и ногах. Я отвернулась от Сердана и зашагала по тине, чтобы добраться до берега, но почти не продвигалась вперёд. Слишком глубоко мои ноги погрузились в липкую трясину.

- Нам нужно ещё раз проплыть, Катц, - пробормотал Сердан удивительно миролюбиво. - Я видел там впереди, возле моста машины, когда мы нырнули сюда. Может быть, там деревня.

Деревня, перед жителями которой мы совершенно мокрые и в нижнем белье пройдём по улицам? Но в этот момент мне было это почти всё равно. Я сделаю всё, чтобы освободить маму и папу от мысли, что меня изнасиловали и убили. О Леандере я упорно пыталась забыть, но чувствовала, как слёзы всё сильнее гложили горло. Его труппа пошлёт его в Гваделупе, а мне никогда не удастся попасть в Гваделупе ...

Отныне я буду жить в закрытом отделении Хемсхоф1* навсегда. Помимо этого, у меня не было денег для полёта на Карибские острова. У меня они появятся лишь тогда, когда Леандер уже давно будет утащен на другую сторону. Так, как это предпочитали его родители. Никакого нового позора больше для Херувимов.

В стороне от зарослей течение захватило Сердана и меня, так что нам почти не нужно было прикладывать усилий, и через несколько минут мы достигли арку моста на другой стороне берега. Мы цеплялись за неё с двух сторон, чтобы течение реки не унесло нас, и упирались ногами в дно.

Да, над нами, на большом, подстриженном лугу стояли машины - машины с жилыми фургонами на сцепных устройствах и современные жилые автомобили, которые образовывали большой круг, но деревни не было и в помине. Собака подбежала к нам на мост, коротко обнюхала наши мокрые носы и снова убежала, виляя хвостом. Откуда-то доносилась ритмичная, чужая музыка и мы слышали, как ругались двое, а третий голос громко смеялся. Царило чемоданное настроение.

- Я думаю, я знаю, что это такое ..., - прошептал Сердан. - Цыганский табор.

- Синти и рома, - исправила я его.

- Э?

- Цыгане это ругательство. Так же как Тминный турок.

- Ерунда! Существует ведь так же цыганский шницель и цыганская музыка ...

- Да, но папа научил меня тому, что так не говорят. А синти и рома. Моя прабабушка была рома. У них самые красивые гробницы, по-настоящему помпезные с большими ангелами и тысячью украшений и маленьких храмов. Папа говорит, что этот народ ещё знает, как отдавать дань смерти.

- Хм, - сказал Сердан и состряпал лицо, словно воздушный пузырь. - И кто они теперь здесь, синти или рома?

- Откуда мне знать, - ответила я дерзко. - Во всяком случае, у кого-нибудь из них точно есть телефон.