Людмила Минич - Ступени в вечность

— Я не держу людей против воли. Никогда. К утру буря стихнет до лёгкого ветра. Вот и пойдёшь. А сегодня отдыхай. Наслаждайся теплом, мягкой постелью и хорошим угощением, прежде чем вернуться в свою клетку. Или в худшую. Уж не знаю, в каком тайном углу тебя будут прятать. Первым делом от меня, конечно. — Он ухмыльнулся. — И ещё от множества людей. В Табале о тебе такие слухи ходят… — Он полюбовался её растерянным видом, ничуть не изображая сочувствия. — В этот раз тебе повезло, но Раванге придётся хорошо тебя охранять, чтобы подобного не случилось вновь. Или чего-нибудь почище.

А ведь он правду говорит. Опять вернуться в холодный каменный мешок и сидеть там взаперти… Да за какую вину?

— А что же мне делать? — тоненько протянула Маритха.

— Отдыхай, — повторил Ведатель. — А если до утра за тобой не явятся, то пойдёшь сама.

— И ты меня отпустишь? Великий говорил, что я тебе нужна… — Маритха запнулась, не зная, что добавить.

— Мы заключили договор, но ты сама от него отказалась, выбрав Равангу.

— Но я потом тебя звала! И помощи просила!

Он встал, стремительно прошёлся до самого угла и обратно. Повернулся. Девушке показалось, что колеблется не пламя свечей вслед его шагам, а воздух вокруг сгустился и задрожал. Казалось, Ведатель даже вырос.

— В Табале нет моей власти. Я здесь только гость. Таков договор. Я не могу его разрушить. Ты сама сделала выбор, в пустоши.

— Как это — нет власти… я не понимаю, — пролепетала девушка.

— В пустоши, в твоём Ашанкаре, где угодно, мы с Равангой равны перед Бессмертными, — холодно пояснил он. — В Табале же мои силы очень ограниченны, а его слишком велики. Необоримо. Это его место. Я не могу прямо ему противостоять. Не стоит даже пытаться. А ты теперь под его опекой. Сама его избрала.

— Велики… — пробормотала Маритха. — Необоримо… Как это так? Вот Такхур нисколечко его не боялся… Говорил…

— Я знаю, что он говорил, — оборвал Ведатель. — Зря говорил. По глупости, — отчеканил он. — И только эти стены отданы мне, — обвёл он рукою комнату. — Лишь здесь я могу противостоять Раванге, женщина, и Бессмертные не встанут на его сторону. Запомни, если когда-нибудь вздумаешь просить защиты. А я уверен, ты будешь просить.

Девушке показалось, он ещё вырос. Или стены сдвинулись?

— Но ты же пришёл! Я звала, и ты пришёл за мной!

Ведатель едко, колюче рассмеялся.

— В этот раз ты звала не меня. Но Великий оказался слеп. Я всего лишь воспользовался своим преимуществом — тем самым узелком на Нити, что так тебе ненавистен. — Он сделался прохладно-спокоен. — Но после того как ты вошла с Великим в Табалу, у меня нет права вмешиваться в твою судьбу против его воли.

— Так я же… они ж меня…

— И что из того? Твоё похищение и мой договор с Равангой — те же узелки на огромной Нити мироздания. Те же слова в Великой Песне. Быть может, в ней пелось о том, что Маритхе суждено умереть этой ночью.

Маритха внезапно ослабла. Сердце, уже отошедшее от сегодняшнего приключения, снова заныло.

— Не скрою, женщина, для Раванги твоя смерть стала бы лучшим исходом. Ему не пришлось бы заботиться, раз так решили Бессмертные. И я бессилен был вмешаться, хоть для меня твоя потеря гораздо чувствительнее. Но вчера ты меня позвала. И не просто. Ты даже не представляешь, как звала. Это не я нарушил договор. Это ты дала мне силу.

Маритха хлопала глазами.

— Я… а что я…

— Ты слишком мало знаешь о мире, в котором живёшь, чтобы понять меня, женщина.

Ведатель стал необычайно мягок. Даже задумчив.

Маритха никак не могла переварить сказанное.

— Моя смерть… для Великого… лучшим исходом… Да это глупость какая-то. Подлый навет! Великий, он не может хотеть… моей смерти! Он же… он же… он необыкновенный!

— Разве ты не слышала, что я сказал? — Он опять уселся рядом с Маритхой, так и не покинувшей своего места на полу. — Я не сказал «он хотел». Я сказал «стала бы лучшим исходом для него». Раванга не желает смерти никому, это правда. Но правда также и в том, что он не знает, что с тобою делать. И если бы Бессмертные озаботились тобою сами… Она облизала пересохшие губы.

— А ты… Для тебя моя смерть…

— Для меня она значит ещё годы поисков. Многие, долгие. Поисков, быть может, бесплодных. — Он улыбнулся одними губами, сам снял кувшин с подноса, подал ей. — Мне не нужна твоя смерть, Маритха.

— А нельзя его вернуть, наш договор? — с надеждой спросила девушка, принимая у него и кувшин, и тяжёлую широкую чашу.

— Ничего нельзя сделать таким, как было. Точь-в-точь. Но можно заключить иной.

— Почему другой? Чем тот был плохой? — насторожилась она.

— Тем, что время несётся сквозь Нити, меняя все. Прежние условия ты отвергла, значит, у этого договора другие исходники. Я готов требовать от тебя больше за свою помощь, и ты… Ты теперь, быть может, тоже ждёшь другой помощи. Другого желаешь.

Больше! Он готов требовать больше! Вот она, ловушка!

— Нет никакой ловушки.

Хозяин жилища небрежно раскинулся рядом на шкурах, наблюдая за борьбой Маритхи со своим голодом, то и дело устремлявшим её взгляд к подносу.

— Когда я встретил тебя, ты знала намного меньше, чем сейчас. И это при том, что и сейчас ты не знаешь почти ничего. Тогда ты могла оказать мне услугу, даже не узнав об этом. Все, что тебе для этого было нужно, — это отправиться со мною на Ту Сторону в совершеннейшей безопасности и пройти той дорогой, что я укажу. Получила бы за это своего Игана. Если он тебе ещё нужен. И все! Условия исполнены!

— Исполнены… — пробормотала Маритха. — Ты-то от меня намного больше хотел поживиться. А говорил: я щедрый!

— Я щедрый, женщина. В меру этого мира. Никто не сделает больше, чем обещал тебе Аркаи́с. Даже и того не сделает.

— Это ещё кто? Ничего он мне не обещал! — взвилась девушка.

— Это я.

Он тихо смеялся, поглядывая на Маритху, сбитую с толку.

— Ты даже моего имени не спросила. Даже не подумала. Хочешь договариваться с незнакомцем?

— Будто бы мне легче станет от твоего имени, — пробормотала Маритха и, к удивлению, вдруг почувствовала облегчение. — Имя, это так, слово просто. А ты, как был незнакомец, так и есть.

— Это правда, — он хмыкнул.

Неожиданно легко она, наконец, решилась подтянуть к себе поднос и впилась зубами в тонкую сухую лепёшку, политую чем-то густым, терпким и бодрящим.

— Я голодная, очень голодная, — спохватившись, принялась с набитым ртом оправдываться перед хозяином.

Он только кивнул. Ещё бы, сам предлагал. А теперь, опершись на локоть, смотрел на неё, как на какую-то диковинку.