Кэйтлин Кирнан - Беовульф

— Ага, попался, негодник, — крикнул обрадованный Виглаф. Глаза его выдавали облегчение и многие бессонные часы. — Я уж думал, ты махнул вплавь домой без меня.

— Да уж, совсем было собрался, — вялым голосом откликнулся Беовульф, шлепая по воде навстречу. Он уронил на берег тяжелый мешок и выбрался сам, сел рядом. Снаружи было холоднее, чем в пещере, и Беовульф ожесточенно тер ладони, чтобы согреться.

— Я считал, что ты утонул, — продолжал Виглаф. — Деревья говорят, что ничего подобного, что тебя сожрали. Одна ворона утверждает, что ты заблудился и помер со страху.

— А я вас всех надул.

— Чего от тебя еще ожидать!

Виглаф присел на корточки, покосился на мешок.

— Сделано?

— Сделано.

Виглаф облегченно вздохнул.

— Только вот обратно пешком придется тащиться. Ты ведь Унферту велел ждать до первого света.

— Да, слегка ошибся. Да ладно, прогуляемся. Удивим их. Уж Унферт-то им понарасскажет всяких ужасов.

— Прогуляемся. Только я это не понесу. — Виглаф кивнул на мокрый мешок.

— Ты совсем старухой стал, Виглаф.

— Сколько там еще монстров?

— Все улажено. Хеорот в безопасности.

— И мы можем отчаливать?

— Если ничего лучше не придумаешь.

Беовульф встал, глядя на озеро и раздумывая, сможет ли Виглаф снова выбить огонь, загорится ли снова вода, как рассказывал Агнарр, и найдет ли пламя путь в чрево чудовища.

— Пошли, что ли, — дернул его за рукав Виглаф. — Если повезет, до ночи успеем.

— Если повезет, — согласился Беовульф. И они двинулись от озера по топи, по лесу, по пустошам...

* * *

И действительно, еще не село солнце, как двое усталых гаутов переступили порог Хеорота. Они застали в зале короля с королевой и нескольких оставшихся в живых танов королевской службы. Покойников уже удалили со стропил, частично навели порядок, но кровь еще оставалась во многих углах. И тяжкий запах висел еще в зале, запах бойни.

— Чудо! — воскликнул король. — Унферт рассказал...

— Он ничего другого и не мог рассказать, государь, — ответил Беовульф, развязал мешок и вывалил на пол голову Гренделя, тяжко бухнувшую о доски, прокатившуюся еще два шага и замершую у подножия трона. Его выпученные глаза смотрели в никуда, ничего не видели. Вспухший язык вылезал изо рта, частично прикрывая желтые расколотые клыки.

Вальхтеов побледнела и отвернулась.

— Он мертв, государыня, — успокоил Беовульф. — Не бойся его лица, ибо вреда от него больше не будет. Покончив с его матерью, я снял голову монстра, дабы убедить всех, что опасность миновала.

— Опасность миновала, — вторил Беовульфу Виглаф. — Господин мой, верный слову своему, освободил вас от врагов.

Хродгар перевел взгляд с Вальхтеов на Унферта, затем на Беовульфа и снова на отрубленную голову.

— Значит, наше проклятие... наше проклятие снято? — спросил он, покосившись на Вальхтеов.

— Пред тобою неоспоримое тому доказательство, государь, — подтвердил Беовульф, ткнув голову носком сапога. — Я выследил мать монстра в ее гнусном логове, глубоко под землею и водою, и мы с нею бились. Всю ночь сражались мы с нею. Она сильна и жестока, битва могла завершиться ее победой. Но норны, ткущие нити судеб под сенью Мирового Ясеня, решили иначе. И я вернулся под кров твой победителем.

Таны короля Хродгара издали приветственный вопль. К их возгласу присоединились присутствующие в зале женщины.

— Сын Хальфдана, — продолжил Беовульф громко, чтобы все слышали, — господин скильдингов, заверяю, что отныне ничто не обеспокоит сон твой. Опасности для твоего народа миновали.

— Отлично, — почти прошептал Хродгар. — Отлично.

Но Беовульф видел, что короля что-то беспокоило, что довольное выражение на лице его — лишь искусно скроенная маска. В глазах этих можно было заподозрить даже безумие. Беовульф взглянул на королеву Вальхтеов, но она отвернулась.

— Пятьдесят лет правлю я этой страною, землей данов. Защищал ее во многих войнах. Мечом, топором и копьем отражал нашествия кочевников. Полагал даже, что все беды позади. Но вот появился Грендель... И подумал я, что это враг, которого не победит ни один смертный. — Хродгар наклонился вперед и повысил голос. — Я отчаялся. Всякая тень надежды покинула сердце... Сегодня, однако, я могу восхвалить Одина, Отца всех живущих и живших, давшего мне возможность взглянуть на эту голову, снятую с ненавистного демона. И узнать, что сокрушена его мать. — Он повернулся к Унферту: — Унферт, убери ее вон, эту голову. Прибей ее повыше, чтобы все видели...

— Нет, — вмешалась Вальхтеов, повернувшись к мужу. — Нет, хватит. Однажды этот зал уже осквернили трофеем подобного рода Я не хочу больше видеть здесь ничего похожего.

— Вальхтеов, любовь моя... — начал Хродгар, но она не дала ему продолжить.

— Нет. Это приглашение новых бед. Никто не может сказать, нет ли еще каких-нибудь неизвестных монстров поблизости, следящих за нами, незримых, неведомых. Не нужно дразнить судьбу, муж мой.

Хродгар поморщился, нахмурился, почесал Бороду, уставился в мертвые глаза Гренделя, как будто выискивая незримые остальным искры жизни. Затем король вздохнул и кивнул, соглашаясь с королевой.

— Да будет так. Выкиньте ее в море. И да не смутится более наш взор созерцанием этой физиономии.

Унферт кивнул двоим танам, и вскоре отрубленную голову, насаженную на длинную пику, вынесли на балкон. Под бравые напутственные крики полетела она вниз, отскакивая от скальных склонов, и исчезла в волнах прибоя.

* * *

Следующим вечером, хотя кровь еще не полностью удалили с пола, потолков и стенного декора зала — да и можно ли ее удалить без остатка? — в Хеороте началось пиршество. Мир избавился от чудовищ, зал, наконец, снова использовался по назначению. Люди Хродгара могли пировать, пить и петь, забыв о тяготах, от которых их оградили стены этого помещения. Праздник устроен был в честь Беовульфа, сына Эггтеова, победителя монстров, а также спутника его Виглафа и тринадцати танов-гаутов, отдавших жизни в этой борьбе. На тронном помосте установили длинный стол, и Беовульф с Виглафом заняли почетные места за ним. В зале раздавались шум, смех, шутки, пьяные возгласы, пение, хвастовство — и никакого беспокойства, ни тени тревоги. Горели поварские костры, дым тянулся в дымоходные дыры и далее в холодную ночь. Покрытая румяной корочкой туша самого жирного борова дымилась на королевском столе.