Джон Марко - Нарский Шакал

От этих слов воин удивленно поднял брови. Он окинул Люсилера странным взглядом, повернулся и зашагал обратно через вырубку.

Триец вернулся в траншею. Джильям и другие смотрели на него с настила.

– Ну что? – спросил Джильям. – Чего им от нас нужно? Чтобы мы сдались?

Люсилер медленно покачал головой.

– Не все мы. Только я. Если я сдамся Форису, остальных он пощадит.

Лицо у Джильяма стало пепельно-серым.

– Нет, Люсилер, даже и не думай! Тебе нельзя. Они тебя убьют, будут пытать…

– Прекрати! – оборвал его триец. Он уже задумывался над тем неприглядным финалом, который готовит Форис. Однако это дела не меняло. – Пожалуйста, не говори больше ничего. Я должен это сделать. Если я сдамся, вы все останетесь живы.

– И ты им веришь? – вспыхнул Джильям. – Как ты можешь доверять их словам? Они ведь аспиды, Люсилер!

Триец положил руку ему на плечо, стараясь говорить мягко и убедительно.

– Они – дролы. Что бы я о них ни думал, я знаю – они не лгут. Пожалуйста, Джильям, выполни этот последний приказ. Не надо им сопротивляться.

Воин мрачно улыбнулся.

– Ты просишь от нас невозможного, – молвил он. Но потом, под молчаливыми взглядами сотен печальных глаз, крепко обнял Люсилера. – Иди с Богом, друг мой.

– И ты.

Не успел Джильям разжать объятия, как раздался крик одного из стоявших на помосте солдат:

– Смотрите!

Из темноты к ним приближалась группа воинов. Они шли гордой походкой победителей, с факелами в руках. Люсилер с ходу насчитал пятерых – все в красных одеяниях, с жиктарами на изготовку. Они казались ничем не примечательными, за исключением воина, который шел в центре. Он возвышался над остальными, одежда его отличалась большей роскошью и была отделана золотом. На голове у него отсутствовала обычная для трийцев копна белых волос. В свете факелов и бледных лучах луны блестела голая кожа головы. Рядом с ним шли два белых волка. Не скованные цепью, звери шли с идеальной сдержанностью домашних псов. У Люсилера перехватило дыхание.

– Форис, – слетело имя с его губ.

Форис Волк, военачальник долины Дринг, остановился примерно в тридцати шагах от траншеи. Достаточно близко, чтобы пущенная оттуда стрела могла пронзить ему сердце. Он небрежно поднял руку. Этот жест вынудил его спутников замереть на месте.

– Люсилер из Фалиндара!

На фоне бури голос разнесся подобно грому.

Услышав свое имя, Люсилер вскинул голову. Не обращая внимания на мольбы и протянутые к нему руки, он вышел на помост и шагнул с него на вырубку навстречу Форису.

– Я – Люсилер! – громко объявил он.

На лице Фориса отразилось глубочайшее изумление.

– Удивительно, – молвил он. – Сколько я это наблюдаю, столько изумляюсь. Как это с тобой случилось, предатель? Как ты мог встать на сторону этих варваров, которые над нами насильничают?

Люсилер усмехнулся:

– Я пришел на твой суд, мясник. Твои слова лишены смысла, и я их не слышу.

Форис побагровел от ярости.

– Ты смеешь называть меня мясником? Ты, предатель своего народа?

– А ты – предатель своего дэгога, – парировал Люсилер. – Это ты принес разруху в нашу страну, а не я. Это ты предал монарший род Люсел-Лора.

– Дэгог – самый главный предатель, а те, кто следует за ним, – глупцы. Тарн покажет тебе истинное положение вещей.

– Ты – собачонка Тарна, Форис. Игрушка узурпатора. – Из какого-то тайного уголка сознания Люсилера вырвался отчаянный смех. – Покажи мне свой суд, собака. Я к нему готов. Но сделай милость – избавь меня от своей лжи.

Не в силах справиться с яростью, Форис бросился на Люсилера и отвесил ему мощную оплеуху. От удара триец зашатался, споткнулся и упал прямо в грязь. Он помотал гудящей головой и с трудом поднялся на ноги. Встав, он гневно посмотрел в бешеные глаза Фориса.

– Твой суд, военачальник! – спокойно произнес Люсилер. – И твое решение для этих людей.

– Я пощажу нарских собак, – процедил сквозь зубы Форис, – потому что обещал и потому что этого желает Тарн. Но ты предстанешь не перед моим судом, предатель. Судить будет он.

– Тогда веди меня, – сказал Люсилер. – Веди меня к этому Творцу Бури. Теперь, когда он победил, я рад буду умереть.

Форис усмехнулся.

– Он не Творец Бури, – поправил Волк Люсилера. – Он – миротворец. Но если ты проживешь достаточно долго, то увидишь, какую бурю он приносит.

9

Утро заглянуло в убогую комнатенку полоской света. Ричиус наблюдал, как она проходит сквозь мутное окно, освещает тучу висящих в воздухе пылинок и мягко ложится на белое неподвижное лицо женщины в его кровати. Свет не беспокоил ее. Она была погружена в усталый сон, охвативший ее после их соития. Лежа под одеялом, обнаженный и неподвижный, Ричиус старался не шевелиться, хотя проснулся почти час назад.

Ему хотелось, чтобы она поспала подольше после того, что он с ней сделал.

Он протянул руку и одним пальцем дотронулся до ее щеки. Она была прекрасна, красивее всех женщин, которых он когда-либо встречал, – и нарок, и триек. Но теперь она уже не была беспорочной. На лице ее еще оставался синяк – да что синяк! Его ей оставил Блэквуд Гейл, а не он. То, что сделал он сам, было гораздо подлее. Синяк на лице темнеет, опухает – а потом проходит. Просто неприятность, которую легко забыть. Но девственность, будучи отданной или отнятой, уже не возвращается.

Эти мысли не давали ему покоя. Бесполезно пытаться убедить себя в том, что он не отвечает за случившееся. Он не был настолько пьян. Единственное правдивое объяснение – похоть, и от этого ему было противно. Она трийка – одна из тех, кого он поклялся защищать. И он ее предал. Он даже не помнил ее имени, хотя не сомневался, что хозяин гостиницы его называл. И теперь, когда жар страсти погас, все представлялось ему нелепостью. Он смутно помнил сладостное содрогание, а потом – болезненный укол раскаяния. Но он устал, так устал…

И она не протестовала. Он заплатил хозяину гостиницы за целую ночь с нею – и, похоже, она, как и он, испытывала невыразимую усталость. А теперь она спала, удивительно тихо и неподвижно. И, как ему хотелось надеяться, безмятежно.

– Мне так жаль, – прошептал он, проводя пальцем вокруг ее подбитого глаза, но не прикасаясь к коже. – Бедняжка.

Ричиус опустил руку. Заметил пятно на простыне.

«Наверное, она меня помнит, – решил он. – Иначе зачем бы она стала это терпеть? Она отплатила мне единственным, что могла дать. А я это взял, словно талистанский пес».

Он наклонился и легко прикоснулся губами к ее щеке. Ее глаза стремительно распахнулись. Секунду она лежала неподвижно, еще не до конца проснувшись и не понимая, где находится. А потом увидела его и жалкую комнату – и с криком вскочила, потянув за собой простыню, дабы прикрыть обнаженное тело. Забыв о собственной наготе, Ричиус бросился за ней.