Наталья Васильева - Черная Книга Арды

— Учитель! Гортхауэр просил меня поговорить с тобой.

Это было любопытно. Обычно фаэрни всегда приходил сам. Непонятно, что могло помешать ему теперь.

— Ну, так говори. Я всегда рад слушать тебя и его.

Оружейник опять усмехнулся. Не слишком рослый, он был наделен огромной силой; постоянная работа в кузнице дала ему мощную широкую грудь и плечи, мускулистые руки, похожие на корни тысячелетнего дерева. Спокойный и основательный, один из немногих он носил бороду: говорил — «для внушительности», и, видно, эта внушительность помогала ему. Кто бы мог подумать, что он моложе многих, едва ли не ровесник Гэлрэну?..

— Так вот, Учитель, сам Гортхауэр не решился идти к тебе…

— Почему? — недоуменно поднял бровь Изначальный.

— Да побаивается, — усмехнулся Айкъоро.

— Но чего? Ведь я еще даже не знаю, в чем дело!

— Понимаешь ли, Учитель, это не вещи касается. Он сделал живое, - последнее слово Оружейник произнес по слогам, — и, похоже, сам не знает, что делать со своими тварями.

Оружейник опять усмехнулся:

— Право же, забавные чудища. Но, клянусь, не понимаю, чего хотел Гортхауэр!

— Так пусть идет сюда. Да вместе со своим творением. Кажется мне, натворил он что-то не то…

А Гортхауэр чувствовал себя страшно виноватым. С одной стороны, им руководили благие намерения: он хотел, чтобы тяжелый труд углежогов, работу в шахтах и на рудниках, а может, потом и на строительстве каменного жилья выполнял бы кто-нибудь покрепче Эллери. С другой стороны… он не поверил, конечно, тому, что сам создал крылатых коней. По крайней мере, не совсем поверил. Но привести в мир живое хотелось невероятно: вот ведь даже у Сотворенного Ороме получается — может, выйдет и у него, Гортхауэра? Новый замысел совершенно заворожил его… Спохватился он поздно — ведь, по сути дела, сотворенное это оказалось живым орудием, вроде кирки или молота. И вот тут ему стало страшно. От глаз Учителя все равно не укроешь, уничтожить — рука не поднимается, живые все-таки… Решил покаяться, пока не поздно.

…Тварь была здоровенная и несуразная. Можно было разгневаться, но можно было и рассмеяться. Мелькор предпочел второе. Да и как тут не рассмеяться — стоит посмотреть только на неуклюжую эту громадину, похожую на заросший лишайником булыжник!..

— Что ты сотворил? — веселился Мелькор. — Это что такое?

— Учитель, — облегченно вздохнул фаэрни, осознав, что осуждать за сотворенное его никто не будет, — ну… правду сказать, я и сам не знаю. Хотел сделать их в помощь Эллери, да, боюсь, толку от них будет немного. Честно говоря, неловко мне как-то. Они получились… как бы точнее сказать… ущербными. Даже если они сами этого не сознают — что до того? Разум говорит — уничтожь, а рука не поднимается.

— В этом ты прав. Они живые, и разум у них есть какой-никакой. Пусть живут. И как они будут зваться?

— Я их зову къал'торни…

— Из чего же ты их сотворил — из камня?

Гортхауэр закивал, заулыбался: он любил рассказывать о том, как он делал ту или иную вещь, увлекаясь, расписывал все до мельчайших подробностей.

— Понимаешь, я их давно задумал, но никак не мог представить, какими они могут быть. А вот раз ночью увидел кучу валунов. Очертаниями они были похожи на что-то с руками и ногами. Ну, я и поспешил связать образ Словом, заклясть его, чтобы не забыть, не потерять. Наверное, поторопился… А потом я дополнил его кое-какими деталями и заклял уже заклятием сущности. Вот такой он и появился…

Гортхауэр растерянно и все-таки с какой-то симпатией посмотрел на гиганта.

— А что же он в чешуе? И в пасти такие зубищи?

— Ох, Учитель, если бы я знал! Похоже, в камнях спала ящерица, и, когда я заклинал образ, я и ее заклял. А еще он света не любит, ведь я его в ночи увидел. Учитель, что же мне с ним делать?

— Что делать?.. Ничего. Пусть живет. Может, и из них выйдет толк… — Изначальный вдруг помрачнел. Фаэрни без слов понял, о чем думает его Учитель.

— Не дам! — упрямо сказал он. — Не допущу! И чтобы никто не посмел использовать их во зло, я наложу на них еще одно заклятие. Они не смогут жить на солнце. Ночь породила их образ, дневной свет будет их превращать в те же камни, из которых они рождены.

— Не спеши. Зачастую живая тварь выходит из-под власти создателя; тем паче что они скорее Пробужденные, чем сотворенные. Раз уж эти ожившие камни живы и разумны, пусть будут свободны. Пусть будет у них возможность стать иными. Пусть живут сами по себе — может, хватит им силы и ума сделать себя. Только ты уж присмотри за ними…

Гортхауэр улыбнулся.

— Хорошо. Я даже надеяться не смел… Но, Учитель, прости меня — если бы ты повелел сейчас уничтожить их, я бы тогда точно ушел!

Мелькор посмотрел на фаэрни с некоторой укоризной:

— Плохо же ты меня знаешь… Но, по чести сказать, мне бы никогда не пришло в голову так пробудить камень!..

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Цветущая вишня

от Пробуждения Эльфов годы 476 — 477-й

…Дом стоит над рекой у обрыва, и в вечернем сумраке от порога стелется зыбкая дорожка света — горят в наполненных хрустальной водой чашах дымчатого стекла белые свечи-лодочки: алт'оллэ, нежный, чуть печальный свет-раздумье. Тихо звенят струны — в доме кто-то играет, «перебирая осоку», и вторит семиструнной льалль приглушенным голосом ветра в тростниках флейта-хэа, и тихо звенят вплетенные кем-то в еще не распустившиеся сливовые ветви, усыпанные розовато-лиловыми жемчужинами бутонов, аметистовые и хрустальные крохотные колокольчики…

Водопадом над темным омутом — тонкие ветви вишни в белоснежной пене цветов, и прозрачные лепестки падают в черную воду, как в чашу с густым вином.

Она осторожно срезает надломленную ветром ветвь, что-то шепчет дереву — и вишня, кивнув, осыпает серебряные волосы девушки каплями недавнего светлого дождя.

Кто-то тихо подходит и останавливается рядом у края обрыва: она знает — кто, но не оборачивается — только вздыхает тихонько, стараясь успокоить стремительно забившееся сердце.

«Ты похожа на цветущую вишню, Элхэ…»

Она все же оборачивается, улыбаясь тихо и робко, — легкая и тоненькая в черном своем узком платье: нитка вечернего жемчуга тихим мерцанием обвивает шею, в переплетенных жемчужными нитями длинных волосах — ветвь цветущей вишни:

Жемчуг вишневых цветов

в чаше моей:

первые звезды.

Он улыбается, принимая из тонких рук серебряный кубок: терпкое, чуть горчащее вишневое вино, и покачиваются, как в воде омута, белые лепестки. И шепотом почти неслышным, одним дыханием она завершает песню: