Оксана Демченко - NZ

— Слушаю, — вымученно проговорил йорф. — Вы ужасны. За всю жизнь ни один из нас не удосужился выучить всеобщий и избавиться от особенностей произношения. Один день вашего присутствия все изменил.

— Чем они шантажируют вас?

Сегодня он выглядел иначе. Змеи волос гладко убраны, каждая вцепилась зубами в хвост другой и вместе все образуют монолит прически, не выражающий ничего и, наверняка, намертво блокирующий любые попытки считать мысли. Точно: вон Гюль моргает — ей это неприятно. А я сижу и чуть не плачу. Я, правда, эмпат, поэтому чую, как же вечному змею больно. Вот прямо теперь, впервые, мне его жаль, и я смотрю на него, как на человека… как на достойного сочувствия и живого.

— Ответа не будет, — сухо сообщил Хусс. — Мы уже решили вопрос. Закрыли.

Он попробовал встать, я рванулась, вцепилась в холодное запястье и дернула гостя обратно в кресло. Виновато убрала руку. Не откушенную, не оторванную — уже спасибо…

— Простите. Нам надо договорить, пусть я ужасная и все такое… Но я не верю в мертвые ценности, им — имперцам — нечего дать вам. Не верю в секретные знания и тайны древних. Значит, вас держит что-то живое. Хусс, я из достаточно дикого мира. Я знаю правило моего мира: свидетелей не оставляют жить. На кону галактика. Это много.

— Вы в мире взрослых рас. Иной закон. Здесь нет самой возможности прямой агрессии, мы миновали такой этап. К тому же ваши домыслы о сути проблемы ложны… во многом.

— У меня на глазах имперский тэй привел в исполнение приговор. Это было сделано так же цинично и жестоко, как у меня дома. Тот же закон. Может, несколько реже применим и не так громко. Может, он стал частным случаем. Но моя правда сейчас важнее и, увы, она может быть честнее вашей надежды.

— Вы предвзято относитесь к империи, — поморщился Хусс.

— Хотите посмотреть ту казнь? Мне будет больно, но я покажу.

— Я знаком с обстоятельствами. Статус того человека давал основания назвать его действия предательством. Принятое решение для нас чудовищно, однако оно не нарушает законов. — Он поморщился. — Так бывает. Чудовищно — и не нарушает.

— Ага.

Он посмотрел на меня в упор, тусклыми, ужасающе усталыми глазами без малейшей надежды, пусть на самом донышке. Он знал, что я могу быть права. Просто выхода не осталось.

— Погодите, так не бывает, — уперлась я. — Почему нельзя обмануть, если вас шантажируют?

— Шесть послов в свидетелях договора. Мы уважаем закон.

— В договоре будет прописано то, что вы в действительности желаете получить или вернуть? Гарантии по вашему прямому интересу есть?

— Нет.

— Тогда к чертям собачьим эти сопли с честью. Ваша честь не может быть дороже того, ради чего вы уже вытерли ноги об гордость. Собственную.

Он помолчал и прикрыл глаза. Я отчетливо увидела, до чего же он — змея. Уже ночь, ему холодно. Он бы предпочел спать, свернувшись в углу. Или в норе… Он бы хотел зарыться в сердцевину старой планеты, лишь бы подальше от всего, что творится на поверхности и выше. Гюль поймала мои мысли, быстро поменяла режим в комнате, которая притворялась без Кита обычной и не делала важного сама. Стало жарче и светлее. Гость встрепенулся.

— Договор составлен. Мы просмотрели его. Мы уже формально дали согласие.

— Ладно. А если они откажутся от подписанного?

— Невозможно. От такого не отказываются.

— Ясно. Тогда… тогда прошу об одолжении. Завтра в полдень я, габбер по должности, желаю лично прочесть договор и засвидетельствовать. После этого вы его торжественно подпишете.

— Мы — что?

— Договор на бумаге. Я же дикая, — скорбно вздохнула я. — Медленно и старательно прочту, вникну, все послы поприсутствуют… Исполнят что угодно церемонное, как положено. Каждому копию, вот что важно, я сама проверю идентичность. Затем я немедленно убираюсь восвояси, если вам угодно. Молча.

Он кивнул, встал и двинулся к двери. Остановился на пороге, с подозрением втянул воздух. Осмотрел комнату.

— Тут… уютно. Наши дома редко признают гостей. Не понимаю… Очень знакомый запах, но какой-то даже для меня… старый.

Он снова втянул воздух, постоял, пробуя вспомнить важное. Скривился и обреченно качнул головой — устал, да и не важно это. Снова заморгал тонкими змеиными веками без ресниц.

— Утром возведут купол для церемонии. Здесь, перед домом. Я могу уверенно полагать, что после полудня вы будете вне атмосферы этого мира? Навсегда.

— Как пожелаете. Слово.

Он успокоился, даже помолодел лицом. Вышел и удалился. Кит наоборот, возник и бережно прикрыл дверь. Гюль уставилась на меня, ожидая продолжения.

— Напиши список условий, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не примет империя. Это должно быть не просто «нет», я хочу, чтобы читая, их посол застрелился, — строго попросила я обоих, Кита и Гюль.

И ушла отдыхать. Я не справилась. Умное и подлое сделано. Что я могу? Только городить глупости, но есть ли в них сила и польза? Пока — нет. Пока я даже не знаю, за что мы все тут пробуем бороться.

За утро я вместе с Гюль написала условия отказа имперцев от подписанного ими договора и переслала для включения в текст. Посол империи — единственный, у кого я не просила цитрамон — даже перезвонил, чтобы на меня глянуть. Вероятно, его поставили в известность об уровне интеллекта… пусть смотрит. Я даже не строила тупую рожу, просто моргала в экран, невыспавшаяся и помятая. Затем мы с морфом обо всем договорились, выучили перечень составленных за ночь моими сообщниками кошмарных требований, включающий переименование империи в «сектор ИИ» и отмены основных институтов власти, действующих много веков. Написано было сильно, без единого оскорбления, корректно и сухо. Дрюккели, и те не сочтут издевательством по форме. Затем морф впитал чернила, пока я просмотрела данные по всем семи расам с учетом моих замыслов. Йорфы махинацию просекут, но если не совсем больные по части чести — то им же лучше. Дрюккели тоже могут разобраться, в их организованность я верю. Но эти будут молчать, они еще вчера жвалами от злости стрекотали на весь поселок. Прочие расы — эти прошляпят. Спорю на килограмм золота, которого лишусь в полдень.

Постепенно на нашем газоне выстроились в два ряда транспорты. Несколько йорфов заранее приготовили шатер — ну, я предпочла так называть сооружение. Туда мы все и сгрудились ближе к полудню.

На возвышении стоял Хусс. Мрачный, как на похоронах.

Рядом пыжился, старался из штанов от счастья не выпрыгнуть, имперский чин — выше тэя по рангу, я предположила по его тотальной безликости. Смотрел на всех, кстати, как на грязь. Он же победитель.