Евгения Фёдорова - Жертвы времени

Я поймал одного из мальчиков постарше за рукав, когда тот проскальзывал мимо, увернувшись от очередного удара.

— Что? — я увидел в его глазах легкий испуг и обиду на то, что помешал игре.

— Помоги разобраться в том, что здесь происходит, — попросил я.

Дети затихли, застыли в напряженных позах, готовые в любой момент убежать. Мальчик, которого я остановил, оглядел меня с головы до ног, его взгляд задержался на ленте Мастера, и он тут же кивнул, протянув мне руку, сложенную лодочкой. В ожидании платы, он смотрел на меня, но чем я мог расплатиться, ведь у меня ничего не было! Даже глупой безделушки, на которую я мог бы выменять ответы на свои вопросы. Из вещей, которые у меня были с собой, не осталось ничего, кроме простого золотого кольца, которое перешло мне от отца.

Я растерянно развел руками, давая понять, что мне нечего дать. Он, в свою очередь, кивнул понимающе и тоже развел руками. Нет платы, нет сделки. Что ж, справедливо.

Мальчик отошел в сторону, но игра больше не ладилось. Дети сгрудились и с интересом наблюдали за мной, девочка не нашла ничего лучше, как начать строить рожи. Ее поддержали другие. Я потер лицо и хмыкнул, мальчик сделал тоже самое. Чтобы не видеть издевательства, я отвернулся, думая о том, кто мог меня брить во время болезни. На моем лице сейчас была легкая щетина — всего несколько дней. При первой же возможности надо будет побриться.

Я двинулся дальше вниз по улице, и детишки крадучись последовали за мной. Стараясь не обращать на них внимания, я с деланным интересом разглядывал высокие здания вокруг, наблюдал за жизнью, что ровно текла в этом городе. Она казалась все более странной. Так много находилось различий между той, сложной жизнью, к которой я привык и этим плавным течением простого быта. Никаких технологий, никаких механизмов.

Я слышал раньше о подобных веяниях. Ближе к природе, ближе к сущности. Некоторые сознательно отказывались от благ цивилизации, основывали коммуны, старались обособиться и выживать за собственный счет. Мне казалось, они просто своеобразно сходят с ума, но в современном обществе этика невмешательства и отчуждения вполне оправдывала подобное поведение. Главный закон настоящего: не мешай съезжать с катушек другим, какое твое дело? Ну, как-то так.

Вдоль улицы то тут, то там попадались маленькие лавочки, над которыми висели деревянные, расписанные краской вывески. Названия лавочек и красочные картины не оставляли сомнений. Вот здесь выпекают хлеб и одуряющий запах растекается теплыми ароматными волнами вдоль мостовой. У стены под навесом неразгруженная повозка с серыми мешками, на горловинах выбившаяся белым налетом мука.

Здесь — пошив одежды и за стеклом стоят деревянные манекены. На женском манекене платье из зеленого шелка с глубоким вырезом, на мужском — только куртка. Портной стоит у манекена, держа в руках линейку, и о чем-то размышляет.

Вот это да! Я даже не заметил, как придвинулся к мутноватому стеклу. Оружейный магазин! На стенах от пола до потолка в специальных крепежах — арбалеты и луки. На высоких стойках рядами лежат мечи в ножнах. Из больших широких корзин торчат разноцветные оперения стрел.

Вот это разнообразие! Постояв, я так и не решился зайти внутрь — пошел дальше. Местные же люди без стеснения заходили в многочисленные лавочки, весело разговаривали с хозяевами и мастерами, покупали нужный товар, благодарили, обмениваясь рукопожатиями или даже обнимаясь, после чего уходили…

На крыльце дома, мимо которой я проходил, стояла женщина с веником. Она распрямилась, посмотрела на меня и снова принялась тщательно подметать ступеньки…

Одетый в серое понурый человек остервенело мел заваленный сором угол…

Постепенно я осмелел и остановился у одной из лавочек. У входа под кирпичного цвета вывеской, на которой был изображен кувшин на гончарном круге, сидел старый человек в перепачканном красной глиной кожаном фартуке. Перед ним стоял станок с педалью, которая крутила железный круг с неоформленным куском глины. Гончар не трогал его, лишь пристально смотрел на ком перед собой. Вокруг, прячась в тени навеса, натянутого от лавки, стояли, подсыхая, горшки и вазы, кувшины, тарелки и миски различной формы. Когда я остановился, чтобы посмотреть на работу, гончар повернулся и коротко взглянул на меня. Потом опустил седую голову, и его неимоверно тонкие пальцы тронули глину. Они потянули ее вверх и я видел, как под пальцами глина послушно обретает форму, как раскрываются края чаши. Потом гончар вдруг заставил широкие края загнуться внутрь подобно нераскрывшемуся бутону.

Дети потешались за моей спиной, показывая пальцем и передразнивая мое внимание, но я лишь едва заметно улыбался. Работа гончара заворожила меня.

— Вот, — сказал старик внезапно. — Эту чашу я сделал для тебя. Конечно, это совершенная безделушка, но мне хотелось сделать что-то для тебя. Она подсохнет, ее обожгут и завтра, если придешь, я подарю ее тебе. Никакой платы, ведь я не знаю тебя.

Гончар остановил круг и поднял на меня взгляд. Он был слеп. Подернутые белой пленкой глаза были глазами слепца, но в них отражалась удивительная ясность.

Гончар аккуратно поднял чашу, стараясь не помять ее тонкие бока.

— Приходи завтра.

Я кивнул. Гончар повернулся и, не касаясь руками стен, как это часто делают слепые люди, исчез в прохладном полумраке лавочки. Я подумал, что даже не успел его поблагодарить. Детский смех из-за спины, заставил меня двинуться дальше.

— Ох, и не надоело вам? — пробормотал я, выходя из-за поворота и неуверенно останавливаясь.

Но им не надоело, они только начинали веселиться, найдя себе новую забаву. Когда я замер, кто-то из детей посмелее подскочил ко мне. Мальчишка хотел лишь потешить остальных и покрасоваться перед другими, для чего ловко поддел деревянным мечом мое колено. От толчка нога подломилась, и чтобы позорно не растянуться на камнях, я ухватился за стену. Пальцы скользнули по шероховатому камню…

Темно, и только неровный свет огня пляшет вокруг, рождая сотни теней, скользящих по фасадам домов. Мощным потоком летит над головой отчаянный, оглушающий рев, полный безумного страха…

Вскинув голову, я вижу, как что-то гибкое и длинное, подобно хлысту ударило в башню над головой, разбивая ее вдребезги. Крики боли и страха, грохот падающих обломков и оседающая каменная пыль охватили сознание. Прямо на меня летел, кувыркаясь в воздухе, огромный кусок стены…

Я медленно отнял руку. Приложил ее к лицу, почувствовав тепло крови на коже. Облизал губы. Ненавистный вкус проник в рот. Кровь из носа текла ровными струйками, капая с подбородка, и я наклонился над мостовой, чтобы не запачкать одежду. Смех за моей спиной затих.