Дэвид Дрейк - В сердце тьмы

Морской офицер фыркнул и вздохнул. Обвел взглядом комнату. Они сидели в главном зале дома, за столом в углу.

— Я бы предложил продать один из великолепных гобеленов, только… — пробормотал он.

— У нас нет ни одного.

— Вот именно.

Антонина улыбнулась очень весело. И покачала головой.

— Мне следует прекратить тебя дразнить. Мне стыдно за себя. Дело в том, мой дорогой Иоанн, что деньги больше не представляют проблемы. Я нашла новое лицо, готовое профинансировать наш проект.

Она опустила руку вниз и с трудом вытащила мешок. С большим трудом. Столик зашатался, когда она опустила мешок на него.

Глаза Иоанна округлились. Антонина, все еще улыбаясь, схватила мешок за низ и перевернула. Небольшой поток золотых монет рассыпался по столу.

— Недавно отчеканены, надеюсь, ты это заметил, — весело заявила она.

Иоанн смотрел на кучку, как сова. Однако его внимание привлекли не сами монеты. Он понял, что стоит за ними.

Власть. Чистая власть.

После правления императоров Валентиниана и Валента золотая монета — солид, введенная Константином Великим, служила твердой римской монетой на протяжении двух веков, и на ее чеканку имелась монополия.

В Римской империи было много легальных монетных дворов. Больших, в Фессалониках и Никомедии, и ряд небольших в других городах. Но они ограничивались выпуском серебряных и медных монет. По закону только император мог чеканить золотые монеты. В Константинополе, в самом Большом Дворце.

— Ты сказала Феодоре, — объявил он.

Антонина кивнула.

— Это разумно? — спросил он.

В вопросе не прозвучало обвинения, просто любопытство.

Антонина пожала плечами.

— Думаю, да. При сложившихся обстоятельствах у меня не было особого выбора. Я оказалась глубоко втянута в императорскую интригу, пока находилась в Константинополе. Ирина не вернулась вместе со мной потому, что теперь — фактически, если не официально — является начальницей шпионской сети Феодоры.

Иоанн смотрел на нее с большим интересом.

— Малва?

— Да. Они строят какой-то предательский заговор, Иоанн. Насколько нам известно… — она замолчала. — Неважно. Это долгий рассказ, и мне не хочется повторять его дважды за один день. Антоний, Михаил и Ситтас сегодня приедут ужинать. Также будут Маврикий и Гермоген. Теперь они оба вовлечены. Тогда я все и объясню.

Она протянула руку и стала заталкивать монеты назад в мешок.

— В любом случае я считаю, что сказать Феодоре было необходимо. И к тому же это правильно. Мы вскоре узнаем. Этим летом, но попозднее, она сама приедет сюда. Чтобы полностью ознакомиться с проектом.

— Что? — взревел Иоанн. — Этим летом? — Он вскочил на ноги. Яростно стал размахивать руками — Невозможно! Невозможно! У меня к тому времени ничего не будет готово! Невозможно! — Он стал носиться из угла в угол, яростно топать ногами — Сумасшедшая! Нет чувства реальности — совсем нет. Невозможно. Порох все еще непредсказуем. Гранаты не протестированы. А ракеты вообще в зачаточном состоянии!

Он топнул ногой, снова топнул и еще раз.

— Безумные женщины! Думают: химия подобна выпечке хлеба. Что-то не так с тем, как горит порох. Я знаю, что не так. Мне нужно поэкспериментировать, проверить несколько способов изготовления этой дряни.

Он топнул ногой, снова топнул и еще раз.

— Идиотки! Может, стоит его перемолоть, если мне удастся придумать, как это сделать так, чтобы самому не взорваться. Может, вначале его следует смочить и в этом все дело. Черт побери, надо попробовать.

Он топнул ногой, снова топнул и еще раз.

— Хотя вообще-то опасно. Этот придурок Эйсебий может взорвать все. Даже взорвать кучу коровьего дерьма, если за ним не следить. Он неосторожен, как женщина.

Время в начале вечера, до и во время ужина, было в основном посвящено Прокопию. Это не представляло сложности. После нескольких месяцев практики Антонина развила навыки искушения Прокопия до высшего мастерства.

На самом деле она в основном зря тратила усилия. К этому времени. Прокопий уже был так хорошо выдрессирован, что фактически все, что бы ни говорила и ни делала Антонина, служило ее целям. Он напоминал запряженного тупого мула, который не видит перед собой ничего, кроме натоптанной дороги. Антонине стоило только сказать что-то о прекрасном жеребце, как Прокопий тут же списывал это на постыдное скотоложство. Поболтает с крестьянкой — тут же с уверенностью жди трактата о древнем грехе Сапфо.18 Взяла сына на колени — а! Великолепно! — Прокопий всю ночь будет жечь лампу, создавая трактат о педофилии и инцесте.

Поэтому ее похотливые взгляды, обращенные на собравшихся за столом мужчин, ее завуалированные замечания, головокружительный смех, хитрые намеки, даже шутка о четырех солдатах и паре священнослужителей, которых ни одна женщина не может обработать за раз — смех, смех — стали полной потерей усилий. Она могла бы сидеть за столом одна, при холодном свете только поднимающегося из-за горизонта солнца, и молча есть. К середине утра Прокопий бы стал заверять всех, кто стал бы слушать, что шлюха мастурбировала за завтраком.

Вскоре Прокопий встал из-за стола и отправился в свои покои. Антонине не было необходимости отправлять его под каким-то предлогом. Человека фактически распирало от желания побыстрее добраться до пера.

— Боже, как меня от него тошнит! — рявкнул Ситтас.

Мгновение полководец выглядел так, словно собирался выплюнуть вино. Но только мгновение. Он передумал, проглотил, налил себе еще один кубок.

— А это необходимо? — проворчал. Михаил Македонский.

Антонина сморщилась. Но до того, как она смогла ответить, заговорил епископ Антоний. Резко.

— Да, Михаил, необходимо. Это мерзкое создание — хотя он слишком глуп, чтобы это понимать — является главным шпионом малва, приставленным к Антонине. Он — акведук, который доставляет им воду знания. Только этот акведук при помощи Антонины на самом деле является сливной трубой, по которому в их резервуары течет только дерьмо. — Он улыбнулся. Вообще-то это была слишком хитрая улыбка для епископа. Почти дьявольская. — У нас тут не совещание по вопросу, как справиться с малва. У нас тут оргия!

Затем он улыбнулся по-другому.

— А что тебя так беспокоит — твоя репутация?

Македонец гневно уставился на него.

— Вся репутация — чушь, — объявил он.

— И она подкармливается гордыней, что еще хуже, — завершил фразу епископ. Его улыбка стала еще шире. — На самом деле, Михаил, ты должен расширить свой репертуар поговорок.

Антонина откашлялась.

— Как я говорила…

Ты ничего не говорила, Антонина, — разумно заметил. Антоний Александрийский. — Поэтому я не видел причины, почему бы мне не занять время безвредным…