Питер Нейл - След исполина

— И тебе тоже.

Они, и вправду, желали друг другу приятных снов…

…Вокруг было темно — темно и сыро, как в шахте. Конан стоял один, и тьма казалась чем-то материальным, осязаемым — когда он вытянул руку, то почувствовал, будто опускает пальцы в мягкую смолу — это было прикосновение темноты. И варвар, стоя на чем-то твердом, знал — хотя и не видел — что его подошвы упираются в эту же черноту. В руке он держал меч, и, сделав им несколько взмахов, он понял, что у пего предостаточно места для маневрирования; однако Конан по-прежнему ничего не видел.

Он осторожно двинулся вперед, выставив перед собой меч, и вдруг вся кожа покрылась холодным потом. Он почувствовал все возрастающий страх — когда понял, что, сколько бы он ни прошел, вокруг не станет светлее, и он никогда не увидит солнца.

Сердце его забилось сильнее. Не прикасаясь к нему, темнота словно бы начала душить Конана. Он направился вперед, но тьма была везде, и тогда он повернулся, уверенный, что под его ногами твердь, и пошел в противоположную сторону. Но действительно ли в противоположную? Он не знал. Тьма была кромешной. Конан не видел ни собственной руки, ни мерцания бляшек кольчуги, ни блеска стали своего меча. Его вдруг охватила паника, и удушающая близость тьмы стала еще более отчетливой. Липкий ужас опустился на него и начал давить — как будто имел вес.

Конан шел с трудом. Теперь он почувствовал, как его начал обдувать ветер — взболтал темноту и начал превращаться в настоящую бурю. Ветер гнал варвара обратно, но ноги пока еще чувствовали твердь темноты. Внезапно Конан упал — и тьма принялся швырять его во все стороны; но северянин не мог произнести ни слова, он ничего не видел и ничего не ощущал…

Он вдруг почувствовал, как ветер срывает с его ног сапоги и рвет их в клочья. Доспехи также разлетаются на кусочки, ржавеют и превращаются в ничто — изъеденные бляшки отваливаются и уносятся прочь, испаряются, и вот он стоит один — обнаженный, ощущая мощные порывы ветра, который усиливается с каждым мгновением…

И даже меч его исчез — превратился в хрупкую палочку, в соломинку и рассыпался в пыль. Его пальцы обволокла липкая, холодная смола тьмы.

Страх охватил Конана — ледяной, беспросветный — и он почувствовал, что в мире нет больше ничего, кроме мрака — бесконечного мрака, который был не только вне его, но теперь и внутри. В голове стало темно, глаза, казалось, заволокло чернотой. Не на что было смотреть, и некуда идти…

Конан упал на колени. Его волосы, вздымаемые ветром, тоже стали вдруг клейкими и начали слетать с головы и растворяться в воздухе. Конан пытался закричать, но не смог; десны и зубы стали мягкими, как смола; руки, ноги и грудь растворялись в черной, вязкой жиже, и он уже не мог ни двигаться, ни сражаться — в мире существовал лишь одна темнота, разлагающая все, что попадалось на ее пути. Конан чувствовал, как лицо его начало таять, превращаясь в липкую смолу; он хотел кричать, но не мог, потому что у него больше не было ни голоса, ни мыслей. Он стал струящимся потоком тьмы…

— Конан!

…струящимся, всеразрушающим, и он не мог…

— Конан!

Свет! Ветер принес свет. Свет падал на него, а ветер стихал, умирал…

— Конан! — Что-то схватило его — что-то теплое и жесткое, не смола. Конан дернулся, рванулся наружу — он существовал, он был…

Что-то окружило его, и свет стал желтым. Он вдруг понял, что лежит на чем-то холодном и влажном и перед глазами пляшут красновато-желтые огни. Костер, понял он. Начали возвращаться мысли, слова. Затем пробудилась память. В человеке, склонившемся над ним, он узнал барона Орина.

— Ну, киммериец, ох, и напугал же ты меня!

— Кром! — Конан проснулся окончательно — руки упираются в траву, доспехи на месте, а меч в ножнах лежит тут же, рядом. — Что это было?!

— Похоже, то же самое, что и с теми четырьмя беднягами… — В голосе барона сквозила бесконечная усталость. — Подумать только, если бы я не подоспел вовремя…

— Но как ты узнал, что со мной неладно? Мы же вроде распрощались до утра?

— Я почти заснул, — поведал ему Орин; голос его был полон ужаса. — Меня разбудил Болард…

— Болард? — и тут только северянин услышал стоны коринфийца, доносящиеся из палатки.

— Он умирает во сне, — торопливо отозвался барон. — Я хотел взять Кольцо, чтобы спасти его, но обнаружил, что ты…

— Кольцо? — Конан встал на колени, и прицепил к поясному ремню ножны; Орин поднялся на ноги и направился к палатке. Варвар двинулся за ним.

— Мы не можем дать ему умереть. Я знаю, дружище, ты ему не доверяешь. Я тоже не слишком к нему расположен, но без него нам не справиться. Он должен выступить против Усхора вместе с нами…

— И ты думаешь, что…

— Может быть, Кольцо спасет его — это наш последний шанс. С тех пор, как он вступил в мое войско, кошмары мучают его каждую ночь, но сегодня — когда люди стали умирать во сне…

Конан развязал кошель и вынул сверкающий талисман.

— Но я не знаю, как его использовать…

— Думаю, это неважно. Может быть, хватит одной лишь силы Кольца. Надо сделать это быстрее, но Болард не должен ни о чем знать.

Они подбежали к палатке. Орин откинул полог и вошел внутрь, Конан — за ним.

Болард лежал на своей койке; шлем его сбился набок; напряженное тело била судорожная дрожь. Он хрипло стонал, и северянин мгновенно понял, что тот корчится в агонии.

— Кольцо, Конан! — Орин почти кричал. Киммериец положил Кольцо на ладонь и стал приближаться к Боларду. Тот вдруг заметался в очередном припадке, забился на своей койке, издавая хриплые предсмертные стоны.

— Дотронься до него Кольцом!

Конан осторожно, не спуская глаз с извивающегося тела, положил талисман на грудь корин-фийцу. По поверхности шлема и кольчуги Боларда пробежали волны света, испускаемые Кольцом.

Его тело перестало сотрясаться. Руки бессильно упали, а ноги выпрямились. Из-под маски послышался низкий стон, и сквозь щели Конан увидел, что его веки затрепетали, а затем глаза открылись.

Он тут же схватил Кольцо, отступил назад и, стоя возле Орина, спрятал Кольцо обратно в поясной мешочек.

Болард неуверенно, точно пьяный, приподнялся и оперся на локоть. Затем повернул голову и посмотрел на двух мужчин, стоящих рядом с его койкой.

— Что… — произнес он хриплым голосом.

— Тебя снова мучили дурные сны, — сказал Орин, — причем сильнее, чем раньше. Сегодня мочью несколько человек уже умерли от кошмаров, насылаемых Усхором.

— Вы… — Болард сел на койке, и, пошатываясь, пытался удержаться в таком положении. — Как же вы спасли меня? — спросил он. — Усхор увлек мою душу за пределы… — Он вдруг замолчал и сверкнул глазами; несмотря на маску, скрывавшую лицо, Конан и Орин увидели, что в его глазах мелькнул догадка. — Кольцо!