Вероника Иванова - Осколки (Трилогия)

Чтобы уберечь артефакт от влияния текущих лет — единственного врага, которого нельзя победить, но встречу с которым можно отсрочить, чудесный предмет хранят между Пластами, выбирая местечко, в которое время заглядывает нечасто и ненадолго. Но поскольку в таких областях Пространства заклинания имеют свойство ослабевать, вечно хранить в них артефакт невозможно: требуется изредка возвращать его в мир, чтобы подштопать и подлатать истончившиеся Нити. Так и Нэмин’на-ари, дремля тревожным сном за гранью мира, возвращалась для очередной починки домой в те самые минуты, когда эльфийка отправила на охоту свой Зов. Но меч не ответил бы бедняжке, если бы душа, заключенная в стальную оболочку, не расслышала в шелесте заклинания мой голос — голос, который не ожидала и не надеялась услышать. Никогда.

Усилия эльфийских хранителей артефакта пошли прахом: меч не пожелал вернуться в благоговейно подставленные ладони, выбрав другой путь. Мин не смогла справиться с неутолимой жаждой. Жаждой искупления вины. А прибыв на место, растерялась, поняв, что искупать нечего и не перед кем, а значит, можно действовать по собственной воле, не оглядываясь на тени прошлого, зловещим шепотом ворчащие по углам…

— Если хочешь, можешь уснуть снова.

— Разрешаешь?

— Предлагаю.

Серая сталь взгляда наполняется лукавыми искрами.

— Только вместе с тобой.

— Что?

— Уснуть. Если получится, конечно. Могу обещать только одно: до постели мы доберемся.

— В связи с чем возникает вопрос: а так ли уж нам нужна постель?

Целый вдох смотрим друг на друга, не отрываясь, потом смеемся, дружно и горько.

— Не шути так. Пожалуйста, — просит Мин, ероша мою отросшую челку.

— Не буду. Но шутки — все, что нам осталось.

— Все? Неужели, действительно, все?

— Ты знаешь.

— Да, я знаю

Она печально отворачивается, но я бережно беру пальцами упрямый подбородок и возвращаю бледное личико обратно. Чтобы ясно видеть каждую черточку.

— Это лучше, чем ничего, правда?

— Наверное. Но все равно, больно.

— Мудрые люди говорят: ты живешь, пока способен чувствовать боль.

— О, тогда перед нами целая Вечность! — Восклицает Мин, стараясь казаться безразличной, но ей это плохо удается.

Вечность. Рядом, только за высокой стеной. Стеной, которую ни перелезть, ни разрушить.

— Не жалей.

— Не буду. В следующий раз я не совершу прежней ошибки.

— Ты и в тот раз не ошиблась.

— Ошиблась! — Заявление, сделанное с категоричностью маленького ребенка. — Я не могла простить…

— Ты просто не понимала.

— Какая разница? — Укор, предназначенный самой себе. — Я же не слепая! Я видела все, что происходит!

— Видеть снаружи мало. Нужно еще хоть иногда смотреть изнутри.

— Тебе хорошо, ты это умеешь…

Шершавые пальцы рисуют волну на моей щеке.

— Но я же не с рождения умел, милая. Всему на свете нужно учиться.

— Для «всего на свете» нужен учитель! — Язвительно напоминают мне.

— О, наставников можно найти, сколько угодно!

— Но учиться может не каждый… Я — не могу. Мне кажется, что каждое новое знание выгоняет частичку старого… Я боюсь терять!

— Не бойся. Теряется лишь то, что должно быть потеряно, зато взамен ты приобретаешь что-нибудь другое. И возможно, даже что-нибудь нужное.

— Насмешник!

Получаю щелчок по носу, обиженно морщусь, и Мин тут же исправляет свою оплошность коротким поцелуем ушибленного места.

— Я не прав?

— Прав, конечно… Я хочу кое-что спеть. Только обещай не смеяться!

— Почему я должен смеяться?

— Стихи… не слишком хорошие.

— Это не имеет значения.

Последний испытующий взгляд:

— Правда?

— Правда. Важно лишь то, о чем они говорят.

Мин молчит, сосредотачиваясь, потом начинает напевать. Тихонько-тихонько, но я слышу каждое слово:

Зелёные очи. Упрямые губы.Душа нараспашку, но стиснуты зубы.Красив? Смел? Умён? Не приметила, каюсь.На помощь друзьям он шагнёт, улыбаясь,В любую ловушку, в любую засаду...Вам мало достоинств? Мне — больше не надо.Довериться воле горячих ладоней,Круша и кроша так, что лезвие стонет,Мечтаю... Но жребий замыслил иное:Мы рядом, и боль увеличилась. Вдвое.Забыть? Не смогу. Разлюбить? Не согласна!Ты просишь, но все уговоры напрасны:Мне нужен отравленный мёд поцелуя -Заклятая сталь жарче крови бушует.С тобой, без тебя — одинаково больно.Судьба, Круг Богов, не казните, довольно!Мир перед тобой преклоняет колени,Но сердце тоскует, но сердце болеет.Нарушу законы, скажи только слово:Тебе подарить свою Вечность готова!Забуду о долге, но ты… Не захочешь.Печально смеются зелёные очи...

Последний отзвук песни теряется в кроне яблони, и в наступившей тишине слышно, как бело-розовые лепестки касаются травы.

Мин заглядывает мне в глаза:

— Правда, смешно?

— А по-моему, грустно.

— Тебе не понравилось?

— Должно было?

Она растерянно кусает губу, и я спешу успокоить:

— Понравилось. Мне никто и никогда не посвящал стихи. И тем более, не пел про меня песен.

— Но этого слишком мало…

— Этого достаточно.

Поднимаю руки и притягиваю печальное личико ближе.

— Не переживай, что никогда не окажешься в моих ладонях рукоятью меча, милая. Такая, как сейчас, ты нравишься мне гораздо больше.

Она не возражает. Хотя бы потому, что ее губы слишком заняты.

— Вот Вы где, моя госпожа! — Долетает чей-то голос от кромки сада.

— Кто это?

Мин поднимает голову и устало морщится:

— Это f’yer Стир’риаги пожаловал: не смог пережить и четверти часа моего отсутствия.

Четверть часа? Уверен, мы сидим в тени яблони гораздо большее время, и, честно говоря, я сам не слишком доволен тем, что наше уединение нарушено. Но почему мне не нравится этот голос? Или интонации, с которыми было произнесено «моя госпожа»? Да, точно: тщательно скрываемая, но никуда от этого не исчезающая издевка, словно на самом деле господин — он, а та, к кому обращаются, всего лишь игрушка, до поры, до времени пользующаяся видимостью власти.

— Твой хранитель?

— Ну да, — передергивает плечами Мин.