Сергей Радин - Стража

Огонь получил свободу только со стороны двери, куда Денис, по вполне понятной причине, боялся подходить. Самому же повелителю огня жар и дым были не страшны. Видимо, стремясь покарать ослушника, нагло уничтожавшего его пламенные творения, Змей Горыныч плавно скользнул от порога в комнату.

И тем самым дал шанс вступить в игру Вадиму.

С самого начала поведение Дениса, под носом чудовища деловито гасившего пожар, показалось Вадиму наигранным. Теперь, когда чудовище потекло в комнату — а этот результат противопожарных действий Дениса был совершенно предсказуем и для него — стало ясно, что именно этого юноша и добивался — заманить змея в ловушку.

Потрескивал пол, проминаемый грузным телом пресмыкающегося, потрескивали огненные цветы, расцветавшие на ковре по обе стороны своего ползучего хозяина. Змей полз и плевал огнём старательно и даже демонстративно. Наверное, он был в определённой степени разумен: полз он медленно, одним видом внушая ужас, понимая это внушение и наслаждаясь им. Сделав плевок в сторону, он поднимал плоскую башку и высокомерно шипел на Дениса, точно спрашивая: "Ну, что, тварюшка дохленькая? Как тебе это? Может, ты и это кинешься гасить? А попробуй-ка!"

Но "тварюшке" было не до него. Денис прислонился к застеклённым книжным полкам и поехал вниз — свалился на пол.

Надышался угарного газа — понял Вадим.

Змей Горыныч замер высокомерным вопросительным знаком — мордой вниз. Он-то, кажется, ничего не понял.

Сейчас и немедленно.

Вадим шагнул из-за двери и быстро ударил змея обоими мечами. Уже в замахе он машинально изменил траекторию удара: хотел ударить поперёк, попытаться разрубить пополам — мечи взрезали узорчатое бревно вдоль. Он ещё не успел подумать-удивиться — почему, а главное, что — почему: почему вдоль или почему изменил первоначальное решение, — а сам уже прыгал за дверь, в коридор — подальше от воплощения взбесившегося урагана.

Ураган бесился в комнате недолго, сразу сообразил, что обидчик, зловредный комаришко, улепетнул в безопасное место. И змей развернулся в погоню.

Он кинулся в коридор, сунулся в комнату напротив — пусто. Услышал шорох на кухне, в конце коридора слева, и с огромной скоростью бросился вперёд.

Инерции движения Змей Горыныч сдержать не мог — слишком сильно разогнался. Поэтому, когда из кухни выскочил человек и метнулся под него, а потом раздался треск пропарываемой плоти и боль вселилась в змеиное тело, точно шампур вонзился в голову и вышел с хвоста, чудовище смогло лишь взвиться к низкому для него потолку, а затем забиться от слепой боли, превращая в труху немногие вещи в коридоре и смешивая их с белой пылью побелки и с каменистым песком от выбитой штукатурки.

Вадим прыгнул под змея с боевым топориком. Грузная туша проехалась по нему столь мощно, что он расслышал, как прогибаемые рёбра с ужасом затрещали. В этом трюке, знал он, главным было вовремя удрать из мясорубки, в которую неминуемо должен был превратиться коридор. Пока удалось только откатиться в угол, где на него тут же грохнулась репродукция со стены и что-то очень тёплое, почти горячее, и остро вонючее. Прижавшись к стене и стараясь сориентироваться, где же здесь дверь в третью комнату, он одновременно мельком (зацикливаться сейчас на этой мысли было некогда) подумал, что с Денисом остался Ниро. Пёс должен сообразить вытащить человека из дыма. Если не задохнётся сам — проскочило горестной тревогой.

Горячая жижа вновь обшлёпала его лицо и грудь.

Чем больше бушевал Горыныч, тем больше терял внутренностей из распоротого брюха. И, несмотря на боль, эта простая истина начала доходить до него. Или — благодаря боли.

Уползти в гостеприимно полуоткрытую дверь в трёх шагах от себя Вадим не успел. Змей рухнул на пол, и его жёлтые от раздирающей боли глаза остановились на обидчике. Обидчик лежал, выставив перед собой жалкое оружие.

Плеваться огнём змей не стал. Видимо, не позволяло состояние. Но он ещё был силён. И как силён!.. Щелчком хвоста змей подбросил человека в воздух. Секундой раньше один из мечей проткнул гибкую хвостовую часть, но в океане боли это был лишь укус комара. Удар о стену — меч ненужно застучал по полу, а хвост обернулся вокруг человеческого тела, притиснув верхние конечности врага — руки по швам! — чтобы не елозили понапрасну!

По-крокодильи плоская башка подъехала очень близко к лицу Вадима, обдав его ненавистью огненных глаз и невыносимым смрадом из полураскрытой пасти.

Неизвестно, разбирался ли Горыныч в человеческой мимике, но увиденное ему явно не понравилось. Человек в змеиных кольцах сидел спокойно и даже где-то безразлично, словно обдумывал вопрос глубоко философского значения.

Вадим и обдумывал, только не философского, а тактического. Во время змеиного рывка с пола он не успел подправить очки, и одна дужка почти съехала с уха на висок. Он вообще не хотел обдумывать ЭТО, но настырный вопрос лез сам — и неудивительно. В безвыходном положении любой человек начнёт думать, использовать ли последнее оружие в решающей схватке; правда ли эта схватка решающая; может, есть ещё какой-то, более мирный или безопасный способ выйти из ситуации. Но мысль об абсолютном оружии затмевает все другие мысли. И вместо того чтобы обдумывать другие пути-дороги, человек полностью переводит рельсы на думы об абсолютном оружии: а точно ли оружие абсолютно; а что будет, если ввести его в действие; а не причинит ли абсолютное оружие ущерб своему же хозяину; а от мыслей об ущербе недалеко и до мыслей о смертельном исходе… А там…

Вадим увидел, как медленно раскрывается змеиная пасть со свешенным набок языком, чёрным, традиционно раздвоенным. Общее плачевное состояние Горыныча на состоянии его пасти не отразилось. Пасть была похожа на чистенькую пещерку с мягкими наплывами — этакий младенчески-розовый грот с внезапно вырастающими из гладкой плоти белоснежными уступами клыков.

Пасть подплыла к лицу Вадима и чуть склонилась. Горыныч хотел видеть страх своей жертвы, как недавно с Денисом. "Или у него дикие амбиции, — ожесточённо подумал Вадим, — или же он жутко закомплексован. Недосуг мне заниматься психологическими изысками, надо думать и быстрее решать…"

Змей решил за него. Он приблизил башку так, что среди розовых наплывов пасти-пещеры Вадим рассмотрел странную пену и не сразу догадался, что это слюна. Слюна собиралась с одного края пасти — и вдруг лениво капнула на рубаху Вадима, ближе к вороту. Вадим не ощутил, но столь ясно представил, как омерзительно тёплая жидкость прогибает ткань и, впитываясь, расплывается по ней тяжёлым тёмным пятном, что его затошнило.