Валентин Маслюков - Потом

— Я — наместник великого государя Любомира Третьего! — громко повторил Юлий и поднял руку. — Надо мной только великий государь Любомир! И здесь мое слово закон. Я принимаю прямое начальство над всеми великокняжескими войсками!

Снова раздались приветственные клики, полетели в воздух шапки; на этот раз и курницкие воеводы не усидели, оглядываясь друг на друга, они поднялись, огласивши гульбище не особенно восторженным и не громким, но вполне внятным ура!

— Властью наместника я принимаю право казнить и миловать! — возбужденно продолжал Юлий, едва только затихающий шум это позволил. — Но что мне по душе — миловать! Проси, отважная дева, милости! — обратился он к ожидавшей внизу Гермине. — Проси и ты не встретишь отказа!

С этими словами Юлий стащил через голову золотую цепь и под восторженный рев толпы кинул ее в ловкие руки девушки. Посыпались с гульбища и монеты, воздух чертили, посверкивая, золото и серебро; ударяя о камни, червонцы звенели и скакали брызгами. Лепель кинулся подбирать, а Гермина лишь поклонилась.

— Благодарю, государь, — сказала она с тем же хладнокровием, с каким ступала в поднебесье. — Раз так, государь, прошу милости! — В смелости ее ухваток было нечто большее, чем уверенность в расположении княжича — Золотинка не могла тут ошибиться. Не смелость это даже была, а вызов. — Добро, государь… — Вольно повернувшись, она указала на Порывая. — Пошли-ка своим повелением это медную чушку на канат! Окажи милость! — Она подбоченилась.

Юлий не понял. И этого надо было ожидать. Он рассчитывал на заурядный ответ, который легко предвидеть и легко исполнить, отдав самое неопределенное распоряжение своим людям, но Юлий не понял вдвойне: не разумея слованской речи, не мог он догадаться, что бессмысленное лопотание Гермины заключает в себе требование бессмыслицы.

Не многим больше понимала и толпа, но притихла. Принимая требование Гермины за продолжение прежних дурачеств — что было и справедливо! — толпа ожидала от Юлия ловкого ответа и ничего больше. Но Юлий не понимал и требования, раз не было возле него переводчика. И вот этого, что Юлий не разумеет, толпа не помнила. Юлий блистательно обманул их, как обманул в свое время и Золотинку. На свою беду он заставил всех позабыть о своем увечье. Невозможно было представить себе, чтобы за этой решительной речью, за властной повадкой крылась все уничтожающая слабость. Да и как было в толк взять, что с такой необыкновенной самоуверенностью Юлий брался распоряжаться подданными, которых ни в едином слове не разумел!

Это было крушение, все значение которого чувствовала в этот миг, затаив дыхание, одна, может быть, Золотинка. И наверное, Рукосил. Представляя в междоусобице слабую сторону, Рукосил имел, надо думать, и собственные расчеты на Юлиев замысел замирить противников.

— Добро, государь… — протянула между тем Гермина, усмехаясь ясно и дерзко — Золотинка не могла в этом ошибиться. Похоже, и Нута нисколько не заблуждалась, она глядела на канатную плясунью сузившимися глазами.

— Это мой девиз: больше всех! — подтвердил Юлий, глянув на выставленное истуканом знамя.

— Вот-вот, то самое! — задорно говорила Гермина. — Больше всех! Я и прошу милости: совершите, государь, больше всех! Пошлите истукана на канат и заставьте плясать!

— Рукосил! — Юлий непринужденно оглянулся. — Распорядитесь, конюший, чтобы все было исполнено, все, что прекрасная и отважная дева просит. Она заслужила эту милость.

И сел.

Тягостное недоумение опустилось на людей. И Юлий это почувствовал, он приучился угадывать настроения, самые тонкие душевные движения по жестам и взглядам, всякий вздох, медлительность или возбуждение речи служили ему поводом для догадок и домыслов. Конечно же, он тотчас понял, что сказал нечто несуразное и невпопад. Беспокойно подвинувшись в кресле, оглянулся на соседей, не остановив, однако, взор на жене.

— Несомненно, государь! — после многозначительного молчания Рукосил поклонился, и возроптавшая площадь притихла. — Разумеется, государь! Пустячное желание плясуньи будет исполнено.

Площадь вторила конюшему возбужденным гулом, не ахнула только Золотинка — дальнейшее не представлялось ей загадкой. Вместе с нахлынувшим народом она подвинулась к крыльцу, но не последовала общему движению, когда в сопровождении приближенных вышел из дворца Рукосил и направился к истукану, увлекая за собой водовороты смятенной толпы. Выгребая против потока, Золотинка проскользнула в опустевшие сени.

Сновавшая между дверями челядь сыпанула во двор, подевалась куда-то и стража, если таковая здесь была. Два прытких мальца в кургузых бархатных курточках скатились напоследок по лестнице и ринулись вон, уделив взгляд и Золотинкиной черной харе.

Чутко прислушиваясь к голосам, она открыла кошель — хотенчик вырвался. Он указывал в расчерченный резными балками потолок, минуя лестницу, целил он по прямой — вверх и назад.

Можно было, конечно, недоумевать, можно было и дальше придуриваться, не понимая, что это значит, но Золотинка не обманывалась: хотенчик, начисто позабыв Поплеву, тянул ее к Юлию.

Дрожащими руками упрятала она рогульку и ступила на покрытую ковром лестницу. Никто не задержал ее и перед входом в длинную горницу с раскрытыми на гульбище дверями. Дворецкий Хилок Дракула оглядывал тут скорбным взором расставленные по столам приборы.

— Бездельники! — вздохнул он и с новым вздохом вышел на гульбище, где за спинами вельмож теснились бездельники — спешно покинувшие горницу слуги и служанки. Невиданное представление на площади задержало и Дракулу. Заполонившие все свободные места зрители не смели толпиться лишь рядом с великими государями. За раскрытыми настежь дверями Юлий и Нута сидели в тяжелых, поставленных на некотором расстоянии друг от друга креслах.

Не поворачивая увенчанной столбом волос головы, Нута протянула руку через разделявшие их полшага, Юлий ответил пожатием, тоже не поворачиваясь. И так, соединившись руками, они наблюдали чудеса на площади, откуда доносился повелительный голос Рукосила.

Золотинка лихорадочно озиралась; не в силах, кажется, промедлить и мгновения, когда бы встретила даже и соглядатая, достала хотенчик — повод скользнул в ладони и натянулся, став колом. Хотенчик целил Юлию в спину.

Это невозможно было исправить никаким заклинанием. Упрямая деревяшка тянула беспомощную, обомлевшую Золотинку, не внимая уговорам. Напрасно, напрягая душевные силы, девушка пыталась образумить хотенчика, напомнить ему о Поплеве — хотенчик нельзя было провести! Был он безжалостен и бесстыден в своей неподвластной укорам совести прямоте.