Никос Зервас - Кадеты Точка Ру

Тихогромов протопал к доске, пугливо взял хрупкую указку.

– Кинсбурнская коса находится… эм… находится…

– Что-то она у Вас никак не находится.

– Сейчас-сейчас. Я помню, она на сосиску похожа. Длинная такая.

– Вы бы ещё с хот-догом сравнили, Тихогромов! Надо отвечать по-русски: коса имеет продолговатую форму, около четырёх километров в длину и не более восьмисот метров в поперечнике. А теперь расскажите, отчего графу Суворову следовало любой ценой защитить эту «сосиску» от турок?

Петруша набрал полную грудь воздуха и забарабанил:

– Потеря города Херсона вызвала в турецком обществе возмущение! Знать требовала от Очаковского паши отомстить русским! Из добровольцев-смертников был сформирован десантный отряд! Они решили начать со штурма старенькой крепости Кинсбурн! А Суворов не мог этого допустить, потому что турки бы устроили там базу своего флота для дальнейшего натиска на русский город Херсон!

Выпалив боекомплект знаний, Петруня замолк.

– Недурно, Тихогромов, – оценил Фёдор Ильич. – Вам осталось применить знания на практике. Попробуйте-ка, милостивый государь, оборонить Кинсбурнскую косу от неприятеля. Да-да, рисуйте косу мелом на доске.

Тихогромов растеряно захлопал ресницами, потом кусочком мела неловко изобразил нечто вроде дубины, у которой на толстом конце имелся нарост с надписью «Кинсбурн». Фёдор Ильич поглядел на карту, поморщился:

– Итак, не забывайте, что сегодня Вы олицетворяете самого графа Суворова! Кстати, напомните, сколько у графа было штыков и пушек?

– Сейчас! – Тихогромов зажмурился. – Вспомнил! Орловский и Шлиссельбургский полки вместе дают… полторы? Да! Полторы тысячи русских штыков. И тридцать полевых орудий. Крепостные пушки в расчёт можно не брать, слишком старенькие и бьют недалеко.

– Хорошо. Не забудьте, что на расстоянии 30 верст от вас находится ещё полторы тысячи русских пехотинцев и почти тысяча казаков. Теперь вопрос классу. Какие силы турецкий паша подтянул к Кинсбурнской косе? Кто помнит?

Головастый паренёк на первой парте – Паша Лобанов по прозвищу Мозг поднял руку:

– Разрешите, Фёдор Ильич? На трёх линейных кораблях, четырёх новых фрегатах, четырёх бомбардирских судах и четырнадцати канонерских лодках размещено около 400 турецких орудий. На этих судах османы привезли шеститысячный десант смертников, которые рвутся в бой.

– Правильно, Лобанов. Раз уж начали отвечать, назначаю Вас действовать против Тихогромова за турецкую сторону. Вы тоже ступайте к доске и нарисуйте, как Вы считаете нужным расставить корабли.

Маленький крепыш Лобанов задиристо подмигнул Тихогромову и начал рисовать кораблики. Петруша выжидательно замер: он читал в учебнике, что с юга у Кинсбурнской косы море очень неглубоко, и если корабли подвести с этой стороны, они сядут на мель. Петруня надеялся зря: Мозг не допустил ошибки. Умный Паша нарисовал все свои кораблики в притирку к северному берегу – там глубина позволяла подойти к Кинсбурну на пушечный выстрел!

– Вот та-ак… Мой флот, то есть не мой, а турецкий, выстраивается в линию. Если русские попытаются выступить из крепости, с кораблей их очень удобно обстреливать. Пушек на судах много, так что, – Лобанов снова подмигнул Петруше, – милости просим на вылазку.

– Итак, господа Тихогромов и Лобанов, начинаем моделировать битву. Сегодня у нас 1 октября 1787 года, восемь часов утра. Лобанов, Вы подвели корабли к берегу. Будете высаживать десант или нет? – уточнил историк, щурясь на карту.

– Конечно буду, и как можно скорее. – Лобанов ткнул указкой в дальний от крепости конец косы. – Высаживаемся здесь и сразу начинаем рыть траншеи. Флот во время высадки палит в сторону крепости, чтобы русские и носу не могли высунуть!

– Принято, – кивнул Фёдор Ильич. – Первый десантный отряд турок высадился и начал рыть траншею. Каковы ответные действия русских, Тихогромов?

Надёжные братья-кадеты начали отчаянно сигналить с мест, рисовать в воздухе фигуры, шептать и подавать прочие знаки. «Оставить крепость! Отходить к Херсону!» – подсказывал сбоку Игорюня Горюнов. «В штыки! Пока турки окопаться не успели!» – шипел с передней парты Ярославик Перечипенко. Жаль, что сегодня нет на занятиях Иванушки Царицына – тот бы уж точно подсказал правильно…

Петруша глядел на карту, и ему казалось, что он видит суетливых турецких пехотинцев, бешено копающих траншеи на дальней оконечности косы. Вырыв одну, они заполняли её мельканием пёстрых тюрбанов и блеском оружия – и сразу принимались за следующую, начиная вгрызаться в землю на десяток шагов ближе к крепости. Так, одна за другой, траншеи приближались к Кинсбурну.

– Опять задремали, Тихогромов? – строгий голос Фёдора Ильича вывел Петрушу из задумчивости. – Ваши действия? На часах девять утра, турки роют четвёртую траншею!

– Скажите, Фёдор Ильич,– поинтересовался Петя. –А какое настроение у моих солдат?

– А Вы представьте, Тихогромов, что у Вас на глазах вражеская армия чётко и грамотно, в точном соответствии с правилами военной науки десантируется, окапывается и разворачивает всё новые силы. При этом каждый русский солдат понимает, что едва высунешься из крепости, во фланг ударят корабельные пушки. – Какое ещё может быть настроение? Подавленное, разумеется. Кстати, пока Вы раздумывали, прошёл ещё час. Турки вырыли шесть траншей. Продолжаете бездействовать?

«Нужно поднять боевой дух. Превратить невыносимое, вынужденное ожидание в преимущество. Но как это сделать?» – мысли, одна за другой, мелькали в мозгу. И вдруг Громыча осенило: первое октября – четырнадцатое по новому стилю. Это же Покров! Один из любимейших праздников русского солдата!

– Фёдор Ильич, – твёрдо сказал Петруша, – пока враги там копаются, я бы хотел собрать всех офицеров в церковь, помолиться Царице Небесной. И пусть ударят в колокола, чтобы солдаты на позициях слышали. А прямо с молебна пойдём в бой.

– Что? – изумился Паша Лобанов. Он как раз рисовал седьмую траншею. – Какая ещё молебна? Ха-ха. Это шутка, наверное.

Класс загудел.

– Разговоры! – прикрикнул Фёдор Ильич, но суворовцы продолжали шуметь. «Тут дело серьёзное, война. К чему показуха? – шумели кадеты. – Всему своё время. Надо было раньше молиться, а теперь…»

– А ну встать! Отделение, смирно! – громко скомандовал историк – и класс взорвался грохотом скамеек. Двадцать восемь мальчишек взмыли над партами и застыли навытяжку.

– Что за безобразие? Кто позволил разговоры? – щурясь поверх очков, Фёдор Ильич слева направо окатил суворовцев ледяным взором. Потом перевёл взгляд на Петрушу: