Ариса Вайа - Лепрозорий (СИ)

— Мерур не придет, он продал тебя, — усмехнулся ангел, подняв голову девочки за темные волосы, заглянул в янтарно-карие глаза в обрамлении густых черных ресниц. — Он не любит тебя, никто тебя не любит. И никогда не полюбит. Даже если ты сдохнешь, никто и горевать не станет.

— Мур, — всхлипнула она, глотая слезы. — Мур.

— Ты что, слов других не знаешь?! — закричал он, приложив ее лбом о жесткую, плотно набитую опилками подушку.

— Мур, — зашептала она и до крови закусила губу.

— Ты нужна только нам, слышишь? И только мы можем сделать тебя совершенством.

Ангел убрал черные пряди волос с ее шеи, осторожно оттянул тонкую кожу и медленно ввел иглу, еще две вошли под лопатки — для крыльев, еще две — тремя сантиметрами ниже — для второй пары крыльев, еще две — для третьей пары, последние две — в позвоночник на уровне поясницы, чтобы хребет смог выдержать непосильную ношу. От всех девяти медленно вились тонкие трубочки, уходили вверх, где на высоте метров двух висели стеклянные бутылки.

— Ты станешь шедевром, и нам позавидует сам Бог, — прошептал крылатый, затянул ремни посильнее и ушел.

Решетка захлопнулась за ним, и мир погрузился во тьму. Детские вопли туманили разум маленькой Люциферы, на нее накатывали жар и холод одновременно, места инъекций саднило так, что хотелось разорвать в клочья; тошнило, мутило, трухало, пугало, терзало. Она терпела, сжимая в ладонях железные поручни, и водила пальцем по выгравированному номеру — сто восемь. Обмякла. В ушах зазвенело. И так захотелось плакать. Мерур не придет. Никогда не придет. И никто не спасет.

Она чувствовала пульс в глазах, ощущала, как они высыхают и наполняются пылью. Таращилась на мечущихся между клеток ангелов. Искала взглядом других детей, чьи вопли боли и отчаяния, не утихающие ни на миг, перерастали в фоновый шум.

— Я — Люцифера, — шептала она. — Светоносная, — бормотала она. — Я стану шедевром, — бубнила, стуча зубами от холода.

Ева смяла паутину, и та распалась в ладонях. Паучиха глубоко вздохнула и начала по-новой. Теперь она знала, почему фурия пришла убить Мерура, но увидеть ее детство еще раз была не готова. Перелистнула на несколько лет позже. Люции должно было быть двенадцать, как и ей самой.

Провидица увидела, как Люцифера выросла. Бело-бурые крылья болтыхались за спиной, в пыли, в грязи, словно она лазила по горам. Глаза из карих стали изумрудно-зелеными. Вся перебинтованная, перемазанная йодом с ног до головы, распатланная, с короткими светлыми волосами, она казалась смешной разбойницей. Люция торопилась к ангелу, что сидел на камне и рассматривал пробегающие облака.

— Хоорс! — закричала она и вскинула вверх руку, привлекая его внимание.

Ангел опустил глаза, тряхнул белой челкой и улыбнулся. Раскрыл руки и сизые крылья, принимая ее в объятья. Она ловко запрыгнула ему на колени и прильнула. Провела рукой по карманам серой формы, серебряному нимбу, приколотому на груди, и крепко-крепко обняла.

— Что случилось, Люлю? — он поднял ее лицо за подбородок, осматривая почти сошедший фингал и разбитую скулу. – Опять что-то натворила?

— Голень рассекла, — Люция пожала плечами и отвернулась, отпуская Хоорса.

Ангел глубоко вздохнул и, бурча себе под нос, что бегать с рассеченной голенью нельзя, поднял ее на руки и неспешно понес в тень к камням. Люлю прижалась к нему щекой, вслушиваясь в размеренные удары сердца, улыбнулась. Он осторожно посадил ее на камень, ловко разорвал штанину над коленкой и стянул вместе с сапогом. Цокнул языком, осмотрев рану.

— Сколько можно тебе твердить, бестолковая ты голова, — пробурчал, вытаскивая из кармана нитки в ампуле и иглу, — береги себя! За чем на этот раз полезла?! — ссыпал в руки Люции горсть антибиотиков, всучил бутылек с перекисью и запаянную пробирку бутираля.

— За кровохлебкой, — пробурчала Люция. — Для бабушки.

Хоорс фыркнул:

— Да, кровь у тебя и впрямь остановилась, ничего не скажешь, — перетянул Люлю ногу чуть выше колена жгутом из рваных штанов. — Никому не говори, что ты ей помогаешь, поняла? Запрещать тебе бесполезно, все равно полезешь. Так хоть язык за зубами держи, ясно?!

Люция кивнула, шмыгнула носом и поправила под курткой связку трав.

— С твоей анальгезией нельзя так безалаберно относиться к телу! — твердил Хоорс, обрабатывая ссадину на колене и рану на голени. — А еще бежала! Небось до верха добралась и только потом — ко мне, — он отрезал кусок нитки об острый скол ампулы и принялся зашивать рассечение, подсыпая антибиотики. — Я не могу всегда быть с тобой рядом! И не всегда буду, понимаешь ты это или нет? Что ты будешь делать, если меня не станет? Если меня отстранят? Да просто когда тебя выпустят из Имагинем Деи? Я ведь перестану быть твоим хранителем! — он внимательно оглядел работу и залил рану тонким слоем бутираля.

— Я всегда буду с тобой, — прошептала Люция, насупившись.

— Нет, не будешь! Ты вырастешь, станешь настоящей ангелицей, а мне дадут новую ученицу. Мы, может, будем служить в разных концах империи!

— Не хочу, — Люлю поджала губы.

— Чего ты не хочешь? Чтобы мне поручили другую крылатую? Или служить далеко от меня? — фыркнул он, перебинтовывая голень. Осторожно натянул сапог и распустил жгут.

— Ничего не хочу! — крикнула она, оттолкнув его ногой. Вскочила, накинула капюшон и бросилась бежать.

— Люлю! Люлю, стой! — заорал он ей вслед, поднимаясь с земли. — Люлю!

Но она уже спрыгнула со скалы в пропасть.

— Люцифера! — Хоорс кинулся к обрыву, с ужасом глянул вниз. Но гарпия парила, распахнув черно-белые крылья. Тяжело взмахнула, подхватив поток, и взмыла в небо. — Что за несносная девчонка!

Ева поджала губы и притянула руки к груди, паутина рассыпалась снова. Паучонку вдруг стало легче, фурия, оставившая ее одну, больше не казалась чудовищем. Она улыбнулась кончиками губ, и заплела снова, отмотав лишь год вперед.

Люция заметно выросла и окрепла, волосы были собраны в хвост, а глаза горели — насмешливо, с издевкой. Крылья, плотно сложенные за спиной, подрагивали, переливались на солнце. Люция ждала, от нетерпения подпрыгивая на носочках. Вся — живая, обжигающая, реагирующая на каждый звук окружающей толпы, хохочущая и задиристая.

Молчаливые и словно неживые маленькие охотницы пропустили в толпу худенькую девчушку с жиденькой косичкой. Та посмотрела на Люцию зашуганным зверьком, ощерилась, пряча под злобой страх и ужас. И гарпия заметила фальшь — сморщила тонкий нос и фыркнула.

Крылатые дети загалдели и принялись подтрунивать над бескрылыми охотницами. Толкали их плечами, закрывали обзор крыльями, тюкали и дразнили. Люция прикрикнула на всех, в мгновение раскрыла большие бело-черные крылья и громко хлопнула ими, заставив толпу за спиной отскочить и притихнуть. Девчушка перед ней поджала губы и уставилась в пол. Никаких изменений не произошло. Ни злобы. Ни жажды сражения. «Так не пойдет!» — решила Люция.