Ника Созонова - Красная ворона

Мне хорошо мечталось в окружении его полотен. Особенно я любила "Дожек": два пушистика, лиловый и оранжевый, трогательно прижимались друг к другу, распространяя вокруг пятно света. В этом пятне роились пылинки и валялась старая облысевшая кукла. Картина напоминала лучшее время детства: солнце, лето, волшебное купание, самые первые и самые сладкие чудеса. Я разговаривала с ними, и дожки, единственные из всех, сходили с полтона без приказа брата, доверчиво садились в мою ладонь, щекоча ее легким пухом и посвистывая.

Еще обязательно останавливалась у птицы Гаадри. Хотя она, в отличие от дожек, не покидала рамы, но приветливо кивала, щелкала пальцами и улыбалась (имея вместо рта клюв, это было непросто), как хорошей знакомой или даже приятельнице. Порой пританцовывала, сообщая этим свои нехитрые новости. И я, в свою очередь, ощущала ее приятельницей и старалась сказать что-то доброе — поскольку очень уж симпатичным был ее мир, где правят юные и питаются солнечными лучами.

Добрым приятелем стал и "любитель абсента" — так называлось полотно с богомолом во фраке. Это случилось после того, как Рин оживил его и богомол поведал о своем мире. Грусть на насекомьем лице была вызвана бездетностью. Их миру грозила гибель от перенаселения, и тогда ученые вывели вирус, передававшийся по воздуху и вызывавший тотальное бесплодие. Отныне размножаться можно было лишь в пробирках, и чести иметь потомство удостаивались далеко не все. Только особи с очень чистой и светлой аурой допускались к передаче своих генов и воспитанию покинувших пробирки малышей. Таких было меньшинство. У большинства же осталось два выхода: заниматься самосовершенствованием, очищая ауру, либо похоронить мечты о потомстве и уйти в забытье. Забыться можно было разнообразными способами — не возбранялись и наркотики. Наш герой выбрал абсент. Рин запечатлел его в тот момент, когда бутыль уже ополовинена, но дурман не успел прогнать вековечную печаль из фасеточных жемчужных очей…

Кто-то из обитателей подвальной галереи взирал дружелюбно и ласково, другие были бесстрастны, храня в себе холодную тайну, подобно египетским сфинксам или пирамидам майя. Но вот кошмарных, жутких, откровенно несимпатичных не попадалось — Рин был искренен, заметив в день нашей встречи, что он не Босх.

Пожалуй, только одно полотно из всех внушало если не страх, то опасение. И при этом сильное любопытство. Картина называлась "Незнакомка" и, вне всяких сомнений, иллюстрировала знаменитое стихотворение Блока. Изысканно красивая дама в лиловом переливчатом шелку и черной шляпе с вуалью не походила ни на одну из знакомых Рина, и оставалось загадкой, кто послужил моделью. Незнакомка была спокойна и холодна, но, если всматриваться в пристальные глаза, отчего-то охватывала тревога. Они были прозрачно-зелеными — а не синими, как у Блока, — но не цвет, а выражение настораживало и чуть пугало: непонятное, неопределимое… не совсем человеческое.

— И что у нас будет сегодня?..

Ханаан Ли прикуривает тонкую черную сигарету в нефритовом мундштуке. С ног до головы задрапированная в темный шелк, скрепленный на плече жемчужной пряжкой, как всегда, смотрится идеально, источая пряный и горьковатый дух декаданса. Длинные волосы превращены в косу сложным плетением (наверняка, не обошлось без тонких пальцев Як-ки) и приобрели вид блестящей змеи, трижды обвившей шею.

— А какие будут пожелания?

Рин настроен благодушно. Он развалился на диване, закинув руки за голову, и не сводит глаз с зеленого луча на противоположной стене.

— Будут учитываться пожелания? — оживился Снежи. — Надо подумать! Жаль, что ты не сказал об этом с утра.

— Пожелания у присутствующих могут существенно расходиться, что вызовет дискуссию, — заметил Маленький Человек. — Давайте пропустим вперед дам. Дадим им преимущественное право выбора.

— С какой стати? — Снежи капризно выгнул губы. — Уверен, Як-ки абсолютно все равно, Рэна, за недостатком фантазии, вряд ли предложит что-то стоящее, а Ханаан…

— А Ханаан, являя собой воплощенный Серебряный век, более чем предсказуема, верно? — докончил за него с усмешкой Рин.

— Серебряный век! — завопила я, не давая Снежи ответить. — Я готова простить твое очередное хамство, Снешарис, относительно моей убогой фантазии, если ты меня поддержишь. Рин, пожалуйста, оживи свою "Незнакомку"! Давно хотелось познакомиться с ней поближе. Хоть я ее и немного побаиваюсь, если честно.

— Я не против, — холодно поддержала меня Ханаан, выпуская в потолок искусные дымовые овалы. — Это один из лучших твоих портретов, Рин. И мне лестно, что я послужила, в какой-то степени, зерном образа.

— Ты послужила? — удивился Рин.

— А разве не так? Дело ведь не во внешнем сходстве.

Брат скорчил ироническую гримасу, но спорить не стал.

— А что желают остальные?

Як-ки радостно закивала.

— Оживи! Страшно, но ничего. Нас здесь много.

— Присоединяюсь, — улыбнулся Маленький Человек. — Дама и впрямь интригующая. И холодок по коже дает — девушки верно заметили.

Снежи язвительно фыркнул, но из чистого духа противоречия.

— Дамы выбрали даму!

— Что ж! — Рин соскочил с дивана. — Рэна, раз уж это твое предложение, будь добра, сгоняй в подвал за картиной.

— Я принесу! — Снежи, видимо, желая чем-нибудь искупить свое хамство (которое вылетало из него не со зла, а автоматически), выскочил за дверь.

Пока он ходил, брат зажег красивую гелевую свечу с ракушками и опалами и поставил ее на журнальный столик возле дивана.

— С кого ты рисовал ее, Рин? — спросила я, когда портрет водрузили у стены с летящими слонами.

— Ни с кого. Она мне приснилась.

Рин щелкнул выключателем. Все недовольно взвыли.

— Ничего же не видно! Твоя свеча освещает только твою физиономию!..

— Запомни, Снежи, если я что-то делаю, как правило, вкладываю в это тот или иной смысл, — голос Рина был ласков и ядовит, как сытая гюрза. — Вам не нужно видеть ее. Больше того, оживлять Незнакомку полностью и выводить за пределы рамы я не стану. Она просто расскажет свою историю. Она пришла ко мне во сне в маленьком курортном городишке на юге Португалии. Но она русская, и переводчик не потребуется.

Брат подошел к полотну и провел вдоль него ладонями, а затем вернулся на свой диван и, глядя на огонек свечи, медленно продекламировал:

По вечерам над ресторанами,

Горячий воздух дик и глух,

И правит окликами пьяными

Горячий и тлетворный дух…

Со стороны полотна послышался голос — мелодичный, холодный и сомнамбулический.