Дарья Гущина - Выбор павшего. По следу памяти.

Хотя, и деньги бы лишние не помешали.

Глава 8

— Смотрите!

— Это Мэлдок. Сэр Мэлдок Макрешли.

— А почему он оделся привидением?

— Сэр Мэлдок, к счастью, умер много лет назад…

— А он не опасен?

— Нет, господин комиссар.

Я думала. Со мной такое вообще-то редко случается. Обычно я тихо плыву по течению, живу, как живется, и предпочитаю не забивать себе голову разного рода ерундой и глупыми философствованиями на тему: почему это так, а не по-другому. И думать по-настоящему начинаю лишь тогда, когда приходиться сдавать экзамен, к которому я, естественно, не подготовилась как следует. Сейчас, конечно, экзамена никакого не предвещалось, но подумать — пришлось.

А все из-за моего несносного спутника! Первое время он вел себя достаточно скромно и, не считая давнего случая с одеждой, ничего лишнего в отношениях со мной себе не позволял, а тут — поди ж ты… Как с цепи сорвался, честное слово! И дня не проходило без его шуточек.

Нет, я понимаю, почему для меня каждое утро начинается с купания в ледяном ручье. Не подумайте, это не я больная на голову и мне не терпится заработать пневмонию! Это Святу так легче меня разбудить. Я уже говорила, что люблю поспать по утрам? А, дабы пророка нагнать, приходилось просыпаться неприлично рано, и харту явно надоело стоять у меня над душой и по полчаса взывать к моему чувству ответственности, которого я вообще у себя ни разу не замечала. Вот он и спихивал спальник вместе со мной в ручей, а потом старательно записывал все, что слышал в свой адрес. Ей-ей, сидел на камушке и строчил тихонько на пергаменте! Хорошо, ручей неглубокий и там даже при очень большом желании утопнуть невозможно, но вот все свободное от поездки время я проводила у костра, пытаясь успеть просушить спальник и пижаму до прихода ночи. Чаще всего — не успевала…

Но — ладно, как уже сказала — это я понять могу. Будить меня по утрам, особенно, если я плохо спала ночью и вставать мне неохота — сущее наказание. Но вот зачем он мне жуков перед сном в спальник подсунул?! Я же насекомых с детства до икоты боюсь! Любых, даже безобидных бабочек, не говоря уже о пчелах и осах!.. Когда эти твари по мне поползли, я своим истошным визгом всю близлежащую деревню перебудила и народ в полном составе приперся к нам, на ночь глядя, отношения выяснять!.. И крайней потом оказалась именно я!..

А колючек мне зачем в рюкзак подсовывать?.. Ась? И момент-то, сволочь, нашел подходящий, когда я, скинув свою ношу на траву, преспокойно удалилась по делам в ближайшие кусты! А потом вернулась, закинула на плечо рюкзак… и крыла трехэтажным матом Свята и всю его родню до десятого колена включительно! И как подсунул — замаскировал, видимо, иллюзией, я и не заметила ничего! Зато поцарапанная спина до сих пор болит! Ведь, паразит, к колючкам еще какое-то бронебойное заклятье прицепил, чтобы они и сквозь мою куртку подействовали. Хотела подлецу отомстить, но лишь зря пробегала за ним полвечера. Я и за Артемом-то угнаться никогда не могла, а за этим — подавно. Бегает так — только пятки сверкают. Сейчас здесь стоял — и уже нету! И иди, ищи ветра в поле!..

А воду в мой сапог налить?.. Тут я, правда, одно очко отыграла… Сапоги-то у меня непромокаемые, но только тогда, когда они соответственно на ноги обуты. Если же в них предварительно самому воды налить — и протекать не будут, и звуки подозрительные скроют. И воду, к тому же, подогреют… Пятку я себе попросту ошпарила и со злости запустила несчастным сапогом куда-то в направлении харта, случайно угодив тому прямо между глаз… Нет, правда, совершенно случайно! Свят и увернуться не успел, так хохотал, бедняжка… А потом, надутый и разъяренный, он весь вечер лазил на карачках по окрестностям в поисках некой, одному ему известной травы, дабы излечиться от стремительно назревающего фонаря. Да какой фонарь — там целый прожектор в сопровождении лампочек образовался! Жаль, быстро сошел…

И вот сейчас я, сверля злобным взглядом спину вредителя, ехала и напряженно обдумывала планы коварной, жестокой и беспощадной мести. Я еще никому подобных безобразий с рук не спускала! А то возомнил тут из себя… Можно подумать, все вокруг — пятнистые олени, а он один — д'Артаньян! Я ему еще покажу… месть кардинала Ришелье!..

Кстати, о птичках!.. Кажется, у меня уже кое-что вырисовывается!.. Я проводила задумчивым взглядом одинокий кустарник, что скромно притулился в гордом одиночестве неподалеку от леса, и улыбнулась про себя. Вот и оно. Пора начинать спектакль под кодовым названием… Эм-м-м… Ну, просто — спектакль.

Остановив Мифа, я сползла с его спины и, насвистывая, направилась к кустику, провожаемая подозрительным взглядом Свята. А мысли ты мои читать не умеешь, а твоя бабушка мне специально амулет на такой случай дала… Я скрылась за кустом, села на землю и внимательно осмотрела сие творение природы. Невысокий. Мне по… ну, чуть ниже пояса. Листиками напоминает нашу черную смородину. Всем остальным — тоже. Даже ягодой. Я с любопытством сорвала одну, съела и скривилась. Тьфу, гадость. Точно — напоминает. Ненавижу смородину.

— Ты там еще долго? — нетерпеливо осведомился мой спутник.

— Уже, — буркнула я, морально собираясь с силами.

И, едва выйдя из кустов, согнулась пополам и заголосила:

— Ои-и-и-ий, живот боли-и-ит, не могу-у-у-у!

— Так я и поверил, — насмешливо фыркнул харт. — Хватит придуриваться и поехали!

— Не могу-у-у, руки-ноги сводит!.. — в лучших традициях "мыльных опер" вопияла я. — Умира-а-а-ю-у-у!..

— Касси, это не смешно! — повысил голос он.

Гордо промолчав, я мешком свалилась на траву и картинно скорчилась, обхватив руками предполагаемо больной живот. Свят тяжко вздохнул, соскочил с виала и покладисто уселся на траву в трех шагах от меня:

— Ладно, хочешь полежать — полежи.

Я тихо засопела. Не верит, зараза. Надо бы еще чего-нибудь придумать… И придумывала я так старательно, что не сразу обратила внимание на одну вещь — руки-ноги-то у меня действительно свело! Я страшно перепугалась. Вот те и смородина!..

Ой-ей…

Попытки разогнуться, распрямить свои несчастные конечности или заговорить ни к чему не привели. В тягостном молчании потянулись бесконечные минуты. Свят упорно не хотел верить в мою болезнь, а я — никак не могла доказать ему свою правоту. И неизвестно, сколько бы мне еще пришлось пролежать в позе спящего эмбриона, не сдайся харт и не реши самолично убедиться в том, что он — осел и круглый дурак, раз верит моим проделкам. Это я не для красного словца приплела, это у него на лице написано было, когда он перевернул мое неподвижное тело на спину и с унылым выражением на физиономии приготовился выслушать веское мнение о себе, любимом.