Ольга Лукас - Спи ко мне

Мгновение – и Рыба уже сидит за столом, руки пляшут над бесформенной массой, которая вскоре станет сверкающим шедевром с маленьким огоньком на дне, и говорит, говорит, говорит.

– Вчера перед работой я обошел трёх мастеров. Хотел заказать среднее покрывало, но за то время, пока мы не виделись, мастера стали ещё искуснее. Они делают такие покрывала, что невозможно отвести глаз. У меня просто не хватило денег.

– А сделать покрывало подешевле и попроще они не могут?

– Но кто согласится делать меньше того, на что он способен?

– Это же твои собратья. Могут войти в положение.

– Это же мои собратья. Я не могу предложить им такое. Слишком хорошо понимаю их. Вчера задержался в мастерской, сделал четыре чашки вместо трёх. И всю ночь маялся – не мог попасть к вам, в жесткий мир.

Наташе стало стыдно: она решила, что Рыба забыл её, а он устал на работе, как часто уставала она сама.

– Ты сказал – «жесткий мир»? – переспросила она.

– Не обиделась?

– Да нет. Наш мир действительно того… жестковат с непривычки.

– Так я называю его про себя. Всегда, прежде чем попасть к тебе, я оказываюсь в каком-то контейнере. Или гробу. Потом стены разъезжаются в разные стороны – и я выхожу. Сегодня я всю ночь провёл внутри этого… сооружения. К тому же, в нём было темно.

– Всё понятно! – объявила Наташа. – Тебе снится лифт. Лифт, курсирующий между нашими мирами. А сегодня там электричество вырубилось, и лифт застрял. И поэтому внутри было темно.

– Может быть.

Контуры чашки уже ясно проступали на фоне чуть оттенённой серым стеклянной стены. Рыба продолжал колдовать.

– А я сразу засыпаю к вам, без всякого лифта, – продолжала Наташа, – и в первые мгновения боюсь что-нибудь разбить. Потом проходит. Или привыкаю. Как будто и в самом деле из жесткого мира попадаю в хрупкий… Жесткий мир и хрупкий мир. Это ты здорово придумал.

Рыба ничего не ответил. Накрыл ладонями уже почти готовую чашку. Долго сидел так, совсем без движения. Потом уронил руки и откинулся на спинку кресла. На дне дорогой стеклянной игрушки загорелся мистический огонёк.

– Которая за день? – строго спросила Наташа, указывая на прозрачный цветок с пылающей сердцевиной.

– Два, – прошелестел Рыба и поднял вверх указательные пальцы, словно сдавался.

– Тогда – перерыв! – скомандовала Наташа. – Ту-ру-ру! Что там за звуки? Ту-ру-ру! Это трубит горн! Он трубит о том, что мастеру надо отдохнуть! Ту-ру-ру! Встать на ноги и пойти погулять! Ту-ру-ру! Я всё равно не отстану!

– Да, да… Погулять будет хорошо.

На свет появилась знакомая уже промасленная ткань, потом – жесткое полотенце. Рыба аккуратно вытер руки, собрал все инструменты, поставил новую чашку в особое углубление в стене – и только после этого позволил вывести себя на прогулку.

Снова прошли сквозь шумный овощной базар. Наташа не удержалась и сцапала с прилавка какое-то интенсивно-лиловое яблоко, откусила кусок – словно целлюлозы в рот набрала. Выплюнула, отшвырнула. Где-то сбоку раздался сдавленный писк, подбитая тень метнулась в сторону.

Базар кончился, и они оказались в старом-старом тенистом парке, должно быть, распланированном лет тысячу назад, и двести лет назад заброшенном. Однако вскоре Наташа поняла, что за парком тщательно ухаживают, а заброшенность старательно культивируется.

Цвет растений в хрупком мире варьировался от светло-серого до индиго. А вот форма не отличалась разнообразием: если трава – то осока, если листья на деревьях, то – большие сердечки, как у липы, если на кустах – то маленькие, похожие на берёзовые. Трава под деревьями красиво контрастировала с листвой.

Наташа пыталась выведать у Рыбы, каков теперь статус их отношений. Не то чтобы она на чём-то настаивала. Но ведь кое-что поменялось. После того как… Недогадливый измотанный мужчина не сразу сообразил, к чему она клонит, а когда понял – объявил, что во всём готов подчиниться правилам и законам жесткого мира. Потому что в хрупком мире секс не имеет сакрального или статусного значения. Есть брак – это серьёзное решение. Есть влечение, которому следуют. Никогда не было запретов, никогда не было культа. Ну, разве что культ плодородия в те времена, когда предки Рыбы-завоевателя ещё бродили по таким вот густым лесам, безъязыкие.

Наташу слегка задела столь беспечная, граничащая с равнодушием, готовность подчиниться ситуации, но она промолчала, чтобы не испортить прогулку.

Дорожка привела к болоту, в центре которого росли орхидеи величиной с кувшин. Цветы были отделены от прогуливающихся несколькими метрами жидкой грязи.

– Что же для вас имеет значение? Что важно? Чем вы гордитесь, чем хвастаетесь, чем дорожите? – спросила Наташа.

– Важно – принадлежать к своему лару, – подумав, сказал Рыба, – и доказывать всем своим существом, что твой лар – лучший. Мастерам, получается, нечем гордиться. Мы отошли от своего лара, в почтении к которому воспитывались в детстве. Но не стали художниками, танцующими в хороводе духов. Глядим на всю эту битву статусов со стороны.

– А что же дети мастеров? Куда их определяют? Они ведь могут родиться совсем бесталанными.

– Могут. Им дарована величайшая милость – выбирать лар себе по вкусу. Может быть, именно для этого и существуют мастера. Не для того, чтобы делать красивые дорогие вещицы. А для того, чтобы в нашем мире хоть иногда появлялись свободные люди, рождённые вне предрассудков.

– Кем же становятся эти свободные люди?

– Очень часто – примыкают к лару того, кого полюбят в юношеском возрасте. Разменивают свой выигрыш на сиюминутное счастье. Нередко становятся учеными. Но я слышал про таких, которые избрали участь окраинных жителей. Нам твердят, что нет ничего страшнее, чем оказаться одним из безродных. Кем бы ты ни родился, к какому бы лару ни принадлежал – ты всё-таки принадлежишь к нему. Ты не безродный. Но старший сын мастера, делающего резные чаши для фруктов, уверял меня, что безродные свободны в своей безродности. Не знаю. Я никогда не видел окраин. Отец мой посещал их. Но я был слишком мал, чтобы слушать его истории.

Из грязной жижи, окружавшей оазис с орхидеями, не отряхиваясь, вышла лошадь. Следом другая, третья. Они возникли словно из ниоткуда, не выбрались из грязи, не родились из неё – просто проявились в воздухе, и вскоре зацокали копытами по мощённой художественно растрескавшимися плитами дорожке.

– Это что за лошади такие? – справившись с удивлением, спросила Наташа.

– Бездомные, – покачал головой Рыба, – так их всегда жалко.