Портрет моего мужа - Демина Карина

Ага, потому что их смыло волной силы, которая выплеснулась при разрыве контура.

— Я хочу взглянуть, если ты не против.

— Скажу Кирису.

Что ж… рыжий меня одну не оставит, что, конечно, нехорошо, но с другой стороны, если обронить там Этну… я смогу управлять големом с расстояния, а она способна уловить и слабый остаточный след. То есть надеюсь, что способна.

— Я хотел познакомить тебя со своей дочерью.

Рута.

Ее звали Рута. В честь бабки, матери Лаймы, ныне покойной.

Ей было семь.

Высокая, пожалуй, что чересчур уж высокая для девочки. Напрочь лишенная изящества матери, напротив, какая-то откровенно нескладная. И с этой нескладностью не способно было управиться ни платье в мелкий цветочек, ни оборочки, ни бантики, которые едва-едва держались на тонких косичках.

На меня девочка смотрела исподлобья, явно не ожидая ничего хорошего. А вот Мару обрадовалась.

— Эйта Рута наказана, — возвестила вполне себе миловидная девица, которую несколько портило крайне недовольное выражение лица.

И гладко зачесанные волосы.

И серое строгое платье гувернантки.

И удушающий запах лаванды, будто бы и это платье, и сама девица хранились в старом бабкином сундуке, переложенные этой самой лавандой для пущей сохранности.

— Подите вон, — сказал Мар, и девица молча покинула покои. А вот двигалась она по-кошачьи мягко, и длинные юбки колыхались, обвивая ноги, что не осталось незамеченным.

Интересно, Мар с ней спал?

Или только собирается.

— Рута, это Эгле. Моя жена.

— Та самая? — Рута дернула себя за косичку и поморщилась. — Она выглядит больной. Ты скоро умрешь?

— Надеюсь, что нет.

— Мама сказала, что было бы хорошо, если б ты сдохла на том острове, — она наблюдала за мной внимательно, рассчитывая… что? Обиду увидеть? Слезы?

Маленькая поганка.

— Рута!

— Что? Мама сказала, что ты, похоже, ума лишился, если приволок ее в дом.

— Тебе сказала?

А вид у девчонки примерный. Села. Руки на колени положила. Спинка пряменькая, шейка худенькая… такую только пожалеть и приласкать.

— Нет. Йонасу. И еще сказала, что с ней надо что-то придумать. А мама умеет… придумывать. Так что будь осторожна.

— Буду.

Рута кивнула.

— А ты… действительно артефактор?

— Да.

— Я хотела учиться. Но мама сказала, что это ни к чему. Меня и так замуж возьмут. Только я замуж не очень хочу.

— И правильно.

Комнаты у нее были… девичьи. Просторные. Светлые. Обои розовые, с золочеными завитушками, правда, редкими и скромными, ибо обилие золота — признак дурного тона. Так писали в том журнальчике, который нравился Гедре.

Белая мебель.

Тончайшие портьеры, которые не столько задерживают солнечный свет, сколько рассеивают его, наполняя комнату золотистой дымкой. В ней скрывались фарфоровые статуэтки танцовщиц, само собой, изящных, и тихо увядали белые розы.

Ковер цвета беж.

И черный почти паркет, выглядевший на редкость уютным. Камин, чья решетка сияла, а вот зев был пуст, ибо камины отходят в прошлое. Дом теплый, а комнаты эти… неправильные. Ей нужны не такие.

— Мама считает, что папа зря не дал тебе развод.

— И я так думаю.

— Дорогая, — Мар откашлялся и посмотрел на меня, явно ожидая поддержки. А я что? Своих детей у меня не было, чужие… младенцы внушали ужас своей беспомощностью. Они кричали, срыгивали, пачкали пеленки и требовали неустанной заботы. Дети постарше имели дурную привычку лезть туда, куда лезть не следует, а еще визжать, капризничать и вообще всячески портить жизнь непричастным к их появлению людям. Другие, возраста Руты, утратившие уже нежную пухлость, зачастую становились вовсе несносны.

И хамили.

И подслушивали.

Гедре утверждала, что к своим я буду относиться иначе. Не знаю…

— Ты… гм… повела себя не совсем правильно.

— Когда? — уточнила девочка, старательно хлопая ресницами. Правда, выглядела она при этом на редкость глупо, что, вероятно, чувствовала, и морщилась. — Когда сказала Йонасу, что у него в голове дерьмо?

— Именно. Нельзя говорить брату, что у него в голове… гм… нельзя грубить, — поправился Мар.

— Но у него и вправду в голове дерьмо. Иначе чего он полез, когда ему сказано было не лезть.

— Куда?

Рута потупилась.

— Я собирала… одну штуку… чтобы никто в мою комнату не лез. А он полез. Сам. Я ему сказала, чтобы не трогал. Не услышал. Опять того… шизанутый… глаза в кучку и бормочет чего-то. Я его не трогала. Сам приперся. Ну его и шибануло. Он мигом в себя пришел и орать стал, что это я виновата. А разве я виновата, что у него в голове дерьмо и уши забиты?

Я вынуждена была признать, что мелкая засранка в чем-то права: не стоит трогать чужую работу, тем паче неоконченную, когда контуры нестабильны, всякое может случиться.

— Рута! — Мар заложил руки за спину. — Мы с тобой, кажется, говорили на эту тему. И ты обещала, что не станешь экспериментировать здесь…

— А где мне экспериментировать? Ты обещал, что дашь лабораторию…

— Ты же знаешь, что мама против!

— И что? Я-то за…

Она смотрела на Мара с такой надеждой, что сердце сжалось.

А мне вот не запрещали. То есть лаборатории у меня не было, но в своей комнатушке я делала, что хотела. В разумных пределах, само собой. Да и материалов, чтобы сотворить что-либо серьезное, у меня не хватило бы…

— Папочка… — Рута вдруг всхлипнула. — Я не хочу… не хочу вышивать… и слуха у меня нет, ты же знаешь. И голоса. И не разовьются они, это все ерунда… почему Йонаса учат, хотя он псих полный, а мне нельзя?

— Потому что ты женщина.

— И она тоже! — Рута указала на меня пальцем. — Она ведь училась и…

— И в университете. И даже степень получила, — я присела на край низенькой софы, чтобы потрогать позолоченную пуговицу. Нет, не артефакт, обыкновенная, как и дюжина других, выложенных монограммой. — Действительно, если у девочки талант, то к чему ее мучить?

Мар вздохнул.

И застыл.

И снова вздохнул. Тряхнул головой, будто пытаясь избавиться от мыслей, которые мешали сосредоточиться. Поднял было руку и опустил.

— Ладно… я ведь все равно собирался… скажу мастеру Арчо, чтобы занялся и тобой, раз уж Йонас действительно…

ГЛАВА 18

С мастером я тоже познакомилась, правда, ближе к вечеру. Он, высокий и сухопарый, чем то напоминающий серого журавля, расхаживал по ангару и что-то бормотал под нос. За мастером следовало трое мальчишек того поганого подросткового возраста, когда они сами себе и окружающим кажутся взрослыми.

Мое появление заставило всю четверку замереть.

И если мастер только дернул шеей, то мальчишки захихикали… мальчишки… да они выше меня на голову будут. И сила клубится, прямо-таки рвется, не сдерживаемая ограничительными браслетами. Как же… пятнадцать лет разменяли, контроль держат…

— Это моя жена, — сказал Мар, окинув взглядом ангар, временно вместивший остатки моста, те, которые удалось демонтировать и извлечь из моря. — Она желает взглянуть…

— Потом.

— Сейчас, — я не собиралась уступать этому журавлеобразному типу только потому, что у него ученики имелись. У меня, возможно, тоже бы были, останься я при университете.

Или не были?

Кто пойдет учиться к женщине, будь она хоть трижды талантлива. Сейчас я куда отчетливей понимаю, сколь призрачными были мои шансы задержаться в мире науки. И да, наверное, стоило бы поблагодарить Мара, но… в другой раз.

Под настроение.

— Мне некогда…

— Вы мне и не нужны. Я сама как-нибудь, — я подняла обломок искореженного металла. Надо же, какой ровный разрыв, будто ножом срезали.

А ведь я была бы с Маром на том мосту.

Если бы задумалась.

Если бы…

Не стоит. Прошлого не изменить, а в настоящем я вполне себе жива, цела и любопытна.

— Ничего не трогайте! — взвизгнул мастер, подскочив на месте. — Эйт Марун, я должен предупредить, что процедура анализа первичных данных требует полной моей сосредоточенности. И я не могу…