Дмитрий Баринов (Дудко) - Путь к золотым дарам

   — Ты ещё мало послужил Тьме, дважды побеждённый Солнцем. Телесные радости мёртвому не нужны, но мы дали тебе лучшую усладу духа — месть. Даже погребённый здесь, ты служил талисманом против почитателей Солнца, идущих с востока. Или ты забыл о Луге-Солнце, что изгнал твоё племя с Зелёного острова, ослепил и обезглавил твоего отца? Или о том избраннике Солнца, что здесь лишил тебя тела? Это его потомок пришёл теперь с войском сарматов и венедов, и в руке его — чаша из солнечного золота. Только твой взгляд способен противостоять ей!

Веко чудовища задёргалось, а изо рта вырвался рёв, полный злобы:

   — Месть! Да, пока во мне есть хоть подобие жизни, порождения Солнца не пройдут! Где они? Двигаться я могу и сам.

   — Но ты не можешь сам открыть глаза. Мы будем везти тебя, куда нужно, и поднимать тебе веко, когда нужно.

Четверо друидов с трудом вытащили голову Балора и водрузили её на большую колесницу, запряжённую двумя парами сильных коней. Передок был низок, и возница сидел. За его спиной на высокой подставке под навесом стояла голова великана. Два воина-друида с целым набором оружия охраняли её, а два — стояли с железными вилами, чтобы поднимать веко.

Когда отряд подходил к Днестру, из соседнего села вышла толпа словен и даков. Размахивая оружием, они кричали:

   — Вот Чернорог с Морвраном! Бей их, чтобы не ушли! Принесём их головы Ардагасту!

Цернориг со своими испытанными дружинниками легко отбился бы от таких противников. Но он решил испытать новое оружие — живое и в то же время мёртвое. Два друида не без труда подняли тяжёлое веко. Последнее, что увидели стоявшие впереди поселяне, был огромный чёрный глаз. Налитый кровью белок, а посреди его — словно окно во Тьму, безжалостную ко всему живому. Потом накатилась волна непереносимого жара, и толпа осела наземь кучами пепла и пережжённых костей. А волна покатилась дальше, обращая в золу мазанки и землянки, а людей и скот — в обугленные трупы. Бежать не успел никто.

Словно раздуваемый ветром пожар, неслась по приднестровской земле весть: «Балор вернулся!» Никто толком не знал, идёт ли сам великан, или его призрак, или одна голова то ли катится, то ли летит, то ли везут её в колеснице. Кто сам видел, от того один пепел остался. Одни, вконец запуганные, покорно шли в войско Цернорига. Другие разбегались по лесам. Третьи уходили на восток, в войско Солнце-Царя. Если он не остановит волошское страшилище, то кто же?

В первые дни месяца паздерника[26] росская рать вышла к Золотой Липе. На её западном берегу стояло готовое к бою войско бастарнов. На восточном раскинулась удобная для битвы обширная поляна. Но росы не выходили на неё, хоронясь в глубине букового леса.

Царь Ардагаст в невесёлом раздумье теребил повод. Вот они, бастарны, не сильнее, а слабее, чем в истоках Збруча. Меньше стало опытных, безудержно храбрых воинов в рогатых шлемах, зато больше словен в кептарях и даков, которым воевать теперь ещё меньше хочется. Совсем мало осталось колесниц, и ненамного больше стало конных языгов. Но в самой середине строя стоит зловещая чёрная колесница с деревянным сооружением, завешенным спереди чёрной тканью.

Ударь с любой стороны — развернётся колесница и сгоришь в пекельном огне вместе с войском без всякой пользы. И не выбьешь проклятый глаз — все стрелы сгорят на лету. И магической завесы против его взгляда не построить — того все волхвы богитские и звенигородские не смогли. Так объяснил Вышата. Эх, знал бы заранее, послал десяток дружинников с волхвом, чтобы выкопали и сожгли Лихо Одноглазое!

Размышления царя прервал старческий голос, насмешливый, но не злой:

— Что же ты, Солнце-Царь, с войском в лесу хоронишься? Долго не удержишься, сожжёт Одноглазый лес вместе с вами. А люди ждут, думают: ты всё знаешь, отовсюду выведешь.

Перед Ардагастом стоял старичок с бородкой, в белой полотняной одежде и островерхой шапочке и хитро усмехался, словно предлагал несмышлёнышу простую, но нелёгкую загадку.

   — Зачем смеёшься, дедушка? Будто сам знаешь, как его одолеть. Того и мои волхвы не знают.

   — Так и я не знаю, хоть и говорят, что я мудрее всех, — развёл руками старичок. — А подсказать могу. Старшего Балора, отца этого, одолел Луг — вы его Даждьбогом зовёте. Не то камнем из пращи злой глаз выбил, не то железным бруском раскалённым, не то золотым копьём.

Зореславич прикинул расстояние. Сгоришь, прежде чем подберёшься с пращой или бруском. Да и не держал он пращи в руках лет с тринадцати. Не в чести она ни у венедов, ни у росов. А копьё...

   — Нет у меня солнечного копья Ярилиного. А Колаксаева Секира богами от людей скрыта.

   — А Чаша Колаксаева? Она, правда, отлита, чтобы мудрости таким, как ты, Солнце-Царям прибавлять. А ты ею всё дерёшься, будто на пиру пьяном.

Ардагаст вопросительно взглянул на Вышату.

   — Думал я и о Чаше, — ответил волхв. — Опасно. Выдержит ли солнечное золото Балоров взгляд — неведомо. А тебе, царь, доверено Колаксаев дар сохранить, а не погубить. Иначе и остальные два дара к людям не вернутся.

   — Если царства не сохраню, будет хуже.

Старичок потеребил бородку:

   — Выдержит ли земное солнечное пламя — и я не знаю. Только можно к нему ещё и небесное добавить. Солнце-то как раз за вами.

Ардагаст взглянул на небо, сплошь покрытое серыми облаками, сквозь которые едва просвечивало утреннее солнце.

— Тучи разгонять-то не разучились? Это и деревенский волхв умеет, — усмехнулся старичок. — Ну, а мне пора. Не люблю я на битвы смотреть, разве что сверху.

Из головы у старичка вдруг выросла пара сияющих, сотканных из одного света рогов. В следующий миг они погасли, а сам старичок пропал, словно вовсе не был. «Велес!» — зашептались поражённые дружинники.

За рекой уже шумели, хохотали, выкрикивали насмешки и оскорбления. Тому, что облачная пелена вдруг разошлась и ярко засияло солнце, никто, даже друиды, не придал значения. Но вот заревели боевые рога, и на поляну, блестя доспехами, выехала конница росов. Цернориг пренебрежительно усмехнулся в накрашенные усы. Трусливые глупцы! Похоже, не знают, что голова Балора — на колеснице, и потому искали, где же прячется страшный великан, не нашли и наконец осмелели. Пусть подойдут ближе: сила испепеляющего взгляда чем дальше, тем слабее. Вот они на ходу строятся в клин...

Черной колесницей правил сам Гвидо. Молодые глаза царевича ясно видели на острие клина трёх всадников. Вот великан-индиец, вот Хор-алдар с соломенными волосами, а посредине — златоволосый царь росов. Меч его покоится в золотых ножнах, нет в руках и копья. Лишь золотая Чаша — сгусток солнечного пламени. Ему, Гвидо, предстоит одолеть его маленькое солнце невиданным оружием — живым и мёртвым сразу. Да, этот обрубок исполинского трупа за его спиной — лишь огненный меч в его руке. Но откуда это чувство, будто он сам превращается в Балора или другое порождение Тьмы, злое и уродливое? А может быть, Ардагаст сейчас одумается и запросит мира? Царство, владеющее оружием Солнца и оружием Тьмы, будет непобедимо.