Кейт Эллиот - Пылающий камень (ч. 1)

На канате балансировала девушка не старше Таллии, жонглеры подбрасывали вверх факелы, а Таллия смотрела на них и, кажется, даже забыла, зачем они все здесь собрались.

Вино текло рекой. Одни тосты сменялись другими, веселье было в самом разгаре, когда — Господи, помоги! — настала минута, которой он так боялся.

Служанки убрали еду с их стола, Алан встал на него и помог Таллии взобраться наверх. Восемь молодых лордов подхватили стол с молодоженами и вынесли из зала. Все гости смеялись и выкрикивали пожелания и напутствия. Алан ничего не имел против подобной традиции лишь потому, чтоТаллия, боясь упасть, вцепилась ему в руку, и он прижал ее к себе. Она была худенькой, как воробушек.

— Не бойся, — прошептал он. — Я тебя не обижу.

Она доверчиво уткнулась ему в плечо.

Толпа одобрительно заревела.

Владычица! Скорее всего, именно он упадет в обморок. Алан чувствовал себя совершенно счастливым.

Стол опустили возле дверей в спальню молодых, и Алан помог Таллии спуститься. Она все еще цеплялась за него, похоже, толпа страшила ее куда больше, чем он.

— Кто свидетельствует? — выкрикнул кто-то.

В ответ раздалась добрая сотня голосов.

Сам король выступил вперед и произнес положенные слова:

— Пусть все эти люди будут свидетелями того, что сей брачный союз законен и благословлен Господом Богом. И пусть завтра на рассвете молодые обменяются подарками, дабы подтвердить, что брачные узы действительно связали этих двух людей. — Он рассмеялся. — Пусть Господь благословит вашу первую ночь, — добавил он и в знак особого благоволения протянул Алану руку для поцелуя.

Алан преклонил колено и поцеловал руку короля, Таллия тоже опустилась на колени и поцеловала руку дяди с тяжелым вздохом. Свет факела превратил их тени на стене в огромные кляксы.

Лавастин шагнул вперед и распахнул дверь перед молодоженами — жест, которого скорее ожидают от слуги, чем от отца и лорда. Алану казалось, что ночью все чувства обостряются: любовь к отцу, прикосновение ветра, гомон толпы, радостный лай собак в отдалении, которым запретили сопровождать новобрачных, чтобы те не напугали Таллию.

Лавастин взял Алана под руку, и он увидел, как по щеке графа скатилась слеза. Граф взял лицо Алана в ладони и поцеловал сына в лоб.

— Сделай его счастливым, девочка, — сказал он, обращаясь к Таллии.

Таллия побледнела, Алан подхватил ее и помог перебраться через порог под приветственные крики толпы.

Внутри их ждали слуги. Главное место в комнате занимала огромная кровать с вышитым покрывалом, на нем переливались косули Варре и гончие Лаваса. Должно быть, это покрывало вышивали несколько месяцев. Возле окна стояли два изящных стула и стол, на котором Алан увидел сосуд с ароматной водой для омовения рук и два бокала с душистым вином. От свежего каравая шел такой дух, что у Алана забурчало в животе.

Слуги помогли им раздеться, потому что освободиться из праздничных нарядов самостоятельно казалось делом абсолютно безнадежным.

— Ступайте, — сказал он слугам и дал каждому по несколько серебряных монет. — Да благословит вас Господь.

Наконец-то он был наедине с Таллией.

Она опустилась на колени рядом с кроватью и, сжав руки, начала молиться. Алан не слышал слов, зато впервые видел эту женщину так близко, да еще почти раздетую. Под тонкой рубашкой угадывались очертания ее тела — изгиб бедер, тонкая талия и маленькая грудь.

О Господи! Он резко повернулся к столу и плеснул себе в лицо водой. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Издалека доносились лай собак и веселая музыка — несомненно, праздник будет продолжаться всю ночь.

Наконец он решился повернуться. Она по-прежнему стояла на коленях. Алан налил еще воды, прихватил полотенце, подошел к ней и присел возле.

— Прошу вас, миледи, — сказал он самым мягким тоном. Так, бывало, он подманивал мышей из-за алтаря церкви святого Лаврентиуса. — Позвольте мне омыть ваше лицо и руки.

Сначала она не ответила. Казалось, она еще молится, но вот она обратила на него взгляд своих светлых глаз, и Алану показалось, что на него смотрит пленница, ожидающая казни. Она медленно протянула ему ладони.

Алан вздохнул и взял ее руки в свои. На каждой ладони виднелся едва заживший шрам. Он осторожно прикоснулся к ним.

— Таллия! Откуда у тебя эти раны? Кто это сделал?

На щеках у нее горел лихорадочный румянец, губы дрожали. Алан наклонился, чтобы поцеловать ее, но Таллия отпрянула, и он увидел, что она вот-вот расплачется.

— Господи помилуй! Прости мне грехи мои!

Алан понял, что он в ее глазах — чудовище, вздохнул и осторожно принялся умывать свою жену. Когда он закончил, она еще плакала.

— Я понимаю, что тебе больно. Прости меня.

Алан не мог смотреть, как она страдает.

— Нет, ничего, — пробормотала она, и ему вспомнились великомученицы, прощающие своих убийц. — Боль ничто. И не нужно лечить раны, которые на самом деле — благословение Божье.

— О чем ты?

— Я не могу говорить об этом. Гордыня — грех, ведь люди могут решить, что Господь благоволит ко мне, хотя на самом деле я лишь сосуд.

— Ты считаешь, это — знак Господа? — Он, кажется, начал понимать, о чем идет речь. — И это знаки мученической смерти, принятой блаженным Дайсаном?

— Ты знаешь о блаженном Дайсане и его искупительной жертве? — спросила она, наклоняясь к нему. — Ну конечно! Ведь ты общался с отцом Агиусом, который просветил меня! — Ее дыхание коснулось щеки Алана. — Ты веришь в искупление?

Он посмотрел на ее горящие щеки, ее пульс под его рукой бился как сумасшедший, и Алан понимал, что если он скажет «да», возможно, она отнесется к нему более благосклонно.

Но это было бы ложью.

— Нет, — мягко ответил он. — Отец Агиус был добрым человеком, но он заблуждался. Я не верю в жертву и искупление и не могу лгать тебе, Таллия.

Она отняла руки и произнесла:

— Я прошу вас, лорд Алан. — Голос у нее дрожал и звучал так тихо, что мышь за стеной и та, наверное, пищала бы громче. — Я прошу вас… Я поклялась посвятить свою жизнь служению Господу и оставаться непорочной невестой блаженного Дайсана — искупителя грехов наших, сидящего на небесах ошую матери своей, которая дала жизнь всему сущему. Прошу вас, не оскверните меня ради ваших земных целей.

— Но я люблю тебя, Таллия! — Она была так близко и казалась такой доступной! Она сжала вышитое покрывало. — Господь сделал нас мужем и женой, и мы должны дать жизнь ребенку!

Она содрогнулась всем телом, потом легла на кровать и вытянулась.

— Тогда делайте, что должны, — пробормотала Таллия. Похоже, она собиралась принять мученический венец.