Наталья Игнатова - Дева и Змей

— Если я правильно понимаю, — вполголоса объяснил Невилл, — Гарм работал в концентрационном лагере, ставил опыты над людьми, далеко не всегда удачные. А в конце войны эмигрировал.

— В Америку? — полуутвердительно уточнила Элис.

— Скорее всего. Он создает болезни… простите, не знаю, как правильно сказать это на современном языке. Чума, оспа, холера… Их много, самых разных, и Гарм старается придумать такие, от которых у людей не найдется защиты. Вы уже догадались, не правда ли: каждое растение здесь — человек, житель этого городка. Не все представлены в саду, но очень многие, и у каждого на совести какое-нибудь зло. Лонмхи внимательно следит за всеми, начиная с младенцев, и при первой же возможности добавляет в сад новые саженцы. А дальше работает над ними, ухаживает, подталкивает к новым злодействам. По большей части, увы, в подобных садиках процветают те, кто неумерен в пьянстве, чрезмерно жесток, склонен ко лжи или распутству. Никчемные создания, даже не сознающие собственной жалкой судьбы. Вроде этих чахлых растеньиц, — он указал на умирающие цветы возле стебля Эрика Гарма. — Мне кажется порой, что люди разучились грешить. Но один такой вот Гарм способен оправдать все усилия садовника, ведь он не стал бы тем, кем стал, если бы вырос в другом окружении. Лонмхи, — кончиками пальцев он коснулся плеча феи, и та затрепетала, словно слабый ток пропустили через ее худое тело, — я доволен тобой, садовница. Я прощаю тебе недостаток смертей.

— Вы так добры ко мне, брэнин!

— Но приговора не отменяю. Сегодня на закате ты уйдешь в Лаэр.

— Слушаюсь, брэнин.

— Подождите, — вмешалась Элис, мысли которой неотступно кружились вокруг Эрика Гарма, — постойте, я не поняла. Вы что же, хотите сказать, что всякий, кто делает оружие — делает зло?

— Помилуйте, госпожа, — Невилл рассмеялся, блеснув в полутьме красивыми, но странно острыми зубами, — вы решили, что в каком-то из моих садов есть цветок с именем вашего батюшки? Отрицать этого я не буду, но и подтвердить не могу. Что же касается оружия, то даже те, кто его использует, далеко не всегда творят злодейства. Гарм испытывает то, что создает, испытывает на людях и животных, но даже это еще не грех. Грех его в том, что ему нравятся подобные испытания. Он получает удовольствие. А человек не должен наслаждаться мучениями себе подобных. Исключение составляют лишь праведники, взирающие с небес на терзаемых в геенне страдальцев. Там, наверху — пожалуйста, здесь, внизу — не смей. Но опять таки, не делайте ошибки — не ищите в моих садах нарушителей десяти заповедей. Садовники выбирают цветы без оглядки на христианство, и множество убийц, прелюбодеев, воров и разбойников избегло их заботливого ухода, потому что обладали настоящим мужеством, умели по-настоящему любить, были по-настоящему справедливы… Слова, — он развел руками. — Я не поэт, я не могу выразить словами то, что знаю сердцем. Самое страшное чудовище может оказаться святым только потому, что душа его, пусть всего однажды, породила что-то прекрасное, не важно, воплощенное в музыке или картине, или выразившееся в искреннем преклонении перед другой красотой.

— Если все это правда… — Элис обвела глазами бесконечный сад: цветы, цветы, цветы — люди? — виноватые лишь в том, что когда-то, один-единственный раз совершили что-то плохое, что-то, позволившее “садовнице” схватить их и принести сюда, в темноту, под землю. — Зачем вы это делаете? Я правильно поняла: ведь вы заставляете людей становиться все хуже и хуже? Разве в мире мало зла и без вас, фейри вы или кто, не важно? Господи, подумать только…

— Не вспоминайте о нем, — процедил Невилл сквозь зубы, — не вспоминайте о нем, когда говорите от души. Он слышит. Подумать только, сказали вы, госпожа? Подумать только, что было бы, если б мои садовники не взращивали зло, не создавали для него условия, не подкармливали, не поливали, не ухаживали с нежностью и любовью? Что же, подумайте. Уверены ли вы, что эти люди, — он обвел рукой пестрые клумбы, — сделали бы что-нибудь доброе? Вспомните, что я рассказал вам: о том, как мы выбираем, о том, кого мы выбираем, о тех, кто не попадет сюда, даже если возьмется грешить вдесятеро больше. Нет, Жемчужная Леди, те, чьи души красивы, находят силы жить без моего вмешательства. Те же, кто губит в себе красоту, заслуживают моих садов, ибо должны и они принести хоть какую-то пользу. Взгляните, ведь цветы прекрасны, и не лучше ли такая красота, чем вообще никакой?

— Нет, — отрезала Элис. Она слегка потерялась в чужой логике, и потому, как в соломинку вцепилась в мысль о том, что зло — это плохо.

А Невилл не стал настаивать. Пожал плечами:

— Воля ваша, быть может, когда-нибудь вы измените существующий порядок. Но я привел вас сюда не только и не столько для того, чтобы показать, что делаем мы с людьми. Вам нужно понять, чем полезен страх. Тот самый, которого вас научили стыдиться, с которым научили бороться, как борются дети со страхом темноты. Вы голодны?

— Слишком быстро, — Элис потерла виски, — вы могли бы не так резко менять тему?

— Давайте уйдем отсюда, — он вновь предложил ей руку, и Элис с облегчением на нее оперлась: прикосновения Невилла так же, как взгляд его глаз, вопреки всему успокаивали и давали ощущение того, что мир вокруг, хоть и со странностями, однако вполне реален. Устойчив. Безопасен.

Когда переходы и лестницы вывели на поверхность, в грязный дом с грязными окнами, она приготовилась моргать и щуриться на солнце, тоже не слишком чистое в окружающей грязище. Однако обошлось. Переход от тьмы к свету оказался мягким, незаметным. Вот было темно, вот — светло, второй час дня, солнце сходит с ума, небо звенит от жара.

На заднем дворе, позвякивая уздечками, паслись их лошади.

— Едем, — Невилл подсадил Элис в седло, развернул плащ-невидимку, — вы ведь ничего не ели с самого утра. Откушаете со мной? Я не настаиваю на визите в замок, но, может быть, вы снизойдете до ресторана с хорошей кухней? В Испании сейчас время тапас. Вино с закуской даже разговор о страхе сделают не только познавательным, но и приятным. Итак?

— Едем, — решилась Элис.

Давно и далеко…

Обычная пища — это и были чужие жизни. В замке у деда маленький княжич получал их столько, сколько было нужно ему, чтобы расти. Для него больше не убивали смертных — дед считал, что жизни фейри намного лучше усваиваются. Впрочем, полностью от необходимости жить как люди Мико не избавили.

— Пусть учится, пока маленький, — сурово распорядился отец, — привыкнет, легче будет.

Отец и дед делили его, ревниво следя, чтобы у каждого княжич прожил одинаковое количество дней. Это было непросто, поскольку замок деда, Владыки Темных Путей, стоял между мирами, и оттуда, как из Лаэра, можно было попасть в любое время Тварного мира.