Елизавета Дворецкая - Зеркало и чаша

Три жрицы у ворот испуганно отшатнулись в стороны. Они тоже видели кое-что, но основное действо было от них скрыто обрывом реки, и для них Углянка как с неба свалилась. Средняя из жриц хотела-таки заступить Зимобору дорогу, сомневаясь, что неведомо откуда упавшая женщина чиста и достойна войти в святилище, но Зимобор плечом отодвинул ее с дороги, и старшая жрица кивнула — пусть. Она помнила Углянку в лицо и догадалась, что все это значит.

Оставив Углянку жрицам, Зимобор вернулся на берег и подобрал венок. Тот снова был высохшим и испускал едва заметный аромат. Сделав свое дело, он опять уснул, свернул свою чудодейственную силу до тех пор, пока она в следующий раз не понадобится избраннику Вещей Вилы.

Вполголоса гомоня, кмети тоже скатились на лед. От пригорка к берегу и святилищу толпой бежал народ, а впереди всех мчался Хотила.

— Там, там! — Зимобор махнул рукой в сторону валов. — Там твоя жена! Иди погляди, она ли, не подменил ли колдун проклятый! Да пошли кого-нибудь в село за одеждой, а то ей на люди и выйти не в чем! Кошачья шкурка ей теперь маловата будет!

Запыхавшийся Хотила только взмахнул руками, развернулся и побежал к святилищу, скользя на утоптанном снегу.

— Э! — Коньша наклонился и выковырял что-то изо льда. Это что-то было такое маленькое, что загрубелые широкие пальцы парня едва могли его ухватить. — Гля! Это что же? Не пойму, то ли ледяная крошка, то ли жемчуг!

— Где? — Кто-то рванулся к нему посмотреть, а кто-то вместо этого нагнулся и вскоре уже выцарапывал из льда собственную добычу.

Весь путь водяных дев от полыньи к тому месту, где стоял перед ними Паморок, был усеян небольшими жемчужинами. Частью они оказались на поверхности льда, частью вморозились поглубже, и смоляне долбили лед ножами, чтобы до них добраться.

— Красота какая! Да ведь весной растает поди! — вздыхал Предвар, держа на ладони три-четыре жемчужины (одна оказалась ледяной каплей и впрямь начала подтаивать).

— Но они же настоящие! — Достоян тоже вертел перед собой перламутровую слезку, зажав в кончиках пальцев. — А если настоящие, то как же они растают?

— Ну, дела... — пробормотал Зимобор и окинул взглядом верную дружину, которая в поисках жемчуга ползала по льду, как дети по песку летним днем. — Ладно, хватит ползать! Мы теперь с этой Сежи-реки и не такую добычу возьмем!

Как вчера, к святилищу сбежалось все поголовно население Заломов, кроме малых детей и неходячих стариков. Кмети в три десятка голосов пересказывали все, что видели, даже спорили друг с другом, а родовичи ловили каждое слово, обмениваясь охами и восклицаниями. Теперь всех удивляло, что они сами не догадались еще пять лет назад прижать ведуна к стенке и потребовать возвращения Углянки. Теперь, когда ведун исчез, он уже не казался страшным.

Зимобор пошел в святилище. В пировой хоромине у горящего очага сидела Углянка, на которую жрицы уже надели какую-то из своих рубашек и завернули в одеяло. Она еще плакала, но уже от радости, икая и всхлипывая.

— Матушка! Родимая! — причитала она. — Свет белый опять вижу! Да как теперь... Не примут ведь меня люди! Скажут, кошкой бегала, болезни напускала! Да разве я хотела! Это он все меня таким голосом наделил, что от него люди... А как же мне было не плакать, не жаловаться! Уж как я ходила вокруг окошек родимых, как плакала, как молила: услышьте меня, люди добрые, батюшка родной, муж мой желанный, сестрички мои милые, сыночек мой родименький!

— Ты, того, не плачь! — Совершенно ошалевший Хотила то брал ее влажную горячую руку, то гладил по непокрытым спутанным волосам, то заглядывал в лицо, как малый ребенок, не узнающий незнакомца. — Не плачь, устроится... Все у нас сладится... Главное, нету этого оборотня проклятущего...

— Кошкой меня дразнить станут. Не захотят знаться со мной, скажут, оборотница проклятая! А разве ж я винова-а-ат-а-а!

— А люди что! Ну их, людей-то! — Хотила утешающе махнул рукой. — Если обидит кто, так мы уйдем! Детей возьмем да и уйдем! Нерадке жену сосватаем, поставим двор себе за прошлогодней гарью и будем жить лучше прежнего! Ух и попался бы мне теперь тот гад ползучий!

«Такую бы удаль тебе раньше! — подумал Зимобор. — А то ведь пять лет ждал, пока князь придет!».

Но он понимал, что не совсем прав. Где Хотиле было взять венок вилы, который помог бы ему и понять мяуканье кошки, и избавиться от ведуна?

А впрочем... Приди к нему Дивина кошкой или хоть мышкой, разве бы он ее не узнал? И разве хоть какое-то ведовство его остановило бы тогда?

К чести сежан, они не стали отказываться от уговора, и уже на следующий день Зимобор начал собирать дань. По десятку-другому разослав в села, он велел пересчитать дворы, рала и дымы, собрать условленную подать — мехами или такими товарами, какие окажутся. Заодно десятники подсчитывали про себя количество мужчин, годных для ополчения, невзначай осматривали их оружие — те же луки, топоры и рогатины.

В благодарность за спасение Углянки Хотила дал Зимобору своего второго сына, Нерада, в провожатые, чтобы показал дорогу от истока Сежи до Жижалы, по которой полюдью предстояло идти на юг, к вятичской реке Угре.

— Смотри не обмани, верни парня! — приговаривал Хотила, похлопывая по плечу своего семнадцатилетнего отпрыска. — Он мне в доме нужен, летом женить будем!

— А что, я в дружину пошел бы... — бурчал под нос Нерад, понимая, что отец едва ли такое одобрит.

— Если род отдаст, я возьму. — Зимобор кивнул. Иметь при себе людей из местной знати всегда было и удобно, и выгодно. — Если на другой год род отпустит — милости просим. Может, даже вместо дани тебя засчитаю, мне люди нужны. А потом как из отроков в кмети выйдешь, будешь долю в добыче получать, еще домой родичам богатства присылать будешь. Так что подумай, отец, женить его или погодить малость!

— Эх, княже, умеешь ты людей уговаривать! — Хотила сдвинул шапку на затылок. — Не человек, а чисто соловей! Любят тебя боги, вижу. Потому и сказал мужикам, что с тобой дружить надо. А от белки не обеднеем поди. Только вот что я тебе скажу. На Жижале тебе не так легко будет, как у нас тут. И мы, конечно, за топоры взяться могли бы, да сколько их тут, наших топоров! А на Жижале иное дело. Там ведь не я и не Быстрень — там Оклада сидит.

— Что за Оклада такой?

— Над всеми тамошними старейшинами он старший, и сам с них, говорят, дань собирает. Не так чтобы много, и не каждый год вроде, и все на дело — город поправить, чтобы стены не гнили, валы не ползли. А кто ему не платит, того он, говорят, отсидеться в городе, случись что, не пустит. Вот и платят. Жить-то все хотят.

— Что за город? На Жижале?