Явье сердце, навья душа - Марго Арнелл

помельче, цеплялись за тело духа-хранителя леса — на загривке сидели, висели на руке. Другие — стройные, вытянувшиеся, ростом Яснораде по плечо или того выше, вышагивали рядом. Роднил их цвет волос, украшенных лесными цветами да ветками, и цвет мягкой, как у человека, кожи. Все оттенки зеленого там были — от салатного до изумрудного.

— Зачем бродишь по лесу моему? Он для нас только, для детей навьих.

— Погоди, отец, не гневайся, — вдруг сказала лесной дух, что шла впереди, на несколько шагов опережая Лешего. — Сестрица она моя.

Высокая, легконогая, дочка Лешего оглядела Яснораду. С интересом спросила:

— Подменыш ты аль дочка кикиморы?

Яснорада от такой возможности родства остолбенела.

— П-почему? — спросила она невпопад.

— Лесавка ты потому что.

Яснорада совсем растерялась.

— Человек я.

— А я говорю — лесавка. На руку свою взгляни.

Она взглянула и вскрикнула — скорее, от удивления, чем от испуга. Вены ее сделались темно-зелеными, да и кожа выше локтя позеленела и покрылась жесткими, сухими чешуйками — словно плоть Яснорады обрастала корой. Она ощупала шею другой рукой. Теплая, шершавая, будто нагретый солнцем ствол вяза.

Одна из лесавок — стало быть, дочерей Лешего и кикиморы — спрыгнула с руки хранителя леса. Худенькая, юркая, с изумрудными волосами, что топорщились в разные стороны, подскочила к Яснораде. Нарезала круги вокруг нее, словно любопытная кошка, принюхивалась, приглядывалась. И вдруг, подавшись вперед, быстро провела по коже Яснорады длинным острым ногтем. Жадно уставилась на заалевшую на запястье кожу, а потом макнула в нее кончик пальца и… лизнула его.

— Не лесавка она, — воскликнула, торжествуя. — Кровь у нее внутри, ни капли древесного сока.

Теперь лесавку во все глаза разглядывала уже Яснорада.

— У вас что, по венам течет древесный сок?

— У меня — да, — гордо сказала лесавка. — Чистый, березовый. Хочешь попробовать?

— Н-нет, — отшатнулась Яснорада. Подумала, что ее отказ обидит дочь Лешего, и добавила вежливо: — Спасибо.

Та лишь махнула серовато-зеленой рукой.

— А у Красии кровь пополам с соком, — выпалила она, глядя на высокую лесавку, которая заподозрила в Яснораде сестру. А потом и вовсе показала той язык. — Приемная она, из Яви взятая.

— И верно, приемная я, Ладка, — отозвалась Красия, лениво растягивая слова. — А силы во мне поболее твоей будет.

Глаза Ладки опасно сузились.

— Махаться кулаками все горазды. Это в тебе человечья кровь говорит. А я как укутаю тебя ветками, что плетями, весь сок из тебя выжму…

— Хватит!

Громовой голос Лесовика прокатился над кронами деревьев, вспугнул задремавших в ветвях птиц. Яснорада вздрогнула, но ее мысли вернулись к лесавкам. Кажется, даже детям хранителя леса соперничество было не чуждо… Она едва ли не с тоской вспомнила невест Полоза. «И отчего я так упрямо скучаю по тому, по чему скучать совсем не стоит?»

«Потому что все там мне было знакомо, — ответила она самой себе. — Драгослава и ее подначки, Ягая и гости, Кащеев град и все его странности. Тяжело порой было, а привыкла я. А теперь…»

А теперь у Яснорады рука со щекой, что кора дубовая, позади — болотники с кикиморой, впереди — Леший и его лесавки. Голова кружилась от всей этой пугающей, странной новизны, и хотелось миру закричать, что тот Леший: «Хватит! Хватит с меня нечисти лесной и болотной. Хочу обратно стать мертвой дочерью Ягой».

Ладка что-то разглядела в ее глазах — что-то невысказанное, горько-соленое.

— Эй, ну чего ты, — протянула она, разом растеряв весь боевой задор. — Печалишься, что не лесавка?

Яснорада рассмеялась сквозь слезы.

— Признаюсь, я бы от такой сестры не отказалась.

— Ясно дело, — задрала Ладка курносый нос. Фыркнула, повернулась к Лешему и запричитала, будто он был добрым дедушкой, а не хранителям леса с дуб высотой: — Отец, можно она останется с нами ненадолго? Можно, можно?

— Погоди, Ладка, не гони коней, — поморщился Лесовик.

Присел на одно колено, чтобы Яснораде, глядя на него, не приходилось так сильно задирать голову. Мелочь лесная спрыгнула с его плеч и разбежалась по прогалине. Некоторые остались — сидели удобно на дубовых плечах, будто на суку или на лавке.

— Вижу силу в тебе древесную, девица, но Ладке, доченьке моей, верю. Если сока древесного нет в твоей крови, то откуда в тебе моя сила?

— Я не знаю. — Голос Яснорады к концу короткой фразы сел — не каждый день приходилось разговаривать с хозяином леса.

— Из града Кащеева мы вышли, лесной господин, — поклонившись, сказал Баюн.

Леший сосредоточил на нем взгляд блеклых глаз.

— Лесной дух в тебе чую. Родное что-то.

— Сторож леса я, — гордо отозвался Баюн. Пригорюнился малость: — Был им.

— А теперь ты ее, стало быть, охранитель?

Кот взглянул на Яснораду. Морда его просветлела.

— И то верно. Лес я оберегал. Теперь Яснорадушку оберегаю.

Она рассмеялась, однако возражать не стала. Хоть и не пришлось еще Баюну пустить в ход железные когти, рядом с ним ей было хорошо и спокойно.

Леший снова обратил свой взор на Яснораду.

— Не лесавка ты, — выдохнул, выпрямляясь. — Не смогла бы ты в царстве сороковом, мертвом, выжить. Засохла бы, зачахла без живой земли, без воды живой, что течет по венам леса родниками. Без корней своих — без леса — зачахла бы.

Яснорада вздохнула, сама не понимая, радует ее сказанное или печалит. И пусть не лесной дух она, но кожа ее все еще оставалась лубяной, а на руке зеленели вены.

Ладка все ж уговорила Лешего позволить Яснораде с Баюном в лесу задержаться. Мелким духам лесным такая радость — погладить и потискать огромного кота!

«Волки — совсем не то, — призналась Ладка, его обнимая».

А значит, верно Баюн сказал — стада волчьи Леший пасет.

Волков, к счастью, Яснорада так и не увидела. Зато покаталась на спине Лешего, смущаясь и задыхаясь от восторга одновременно. А когда по лесу бродила (Ладка, вознамерившись поймать для нее лису, чуть поотстала), встретила большеголового, худого старика с острым носом и печальными глазами.

— Доченька, ты котомку мою не видала? — жалобно произнес старик. — Потерял в лесу где-то. Не поможешь найти?

«Люди? Здесь?» — удивилась Яснорада. Старик выглядел так, будто годами бродил по заколдованному лесу. Одежда, кое-где спешно залатанная, изорвалась в лохмотья, сквозь прорехи торчали обтянутые