Павел Буркин - Когда камни кричат

— А вы не боитесь, сир подполковник, что я потом решу снова сменить хозяев?

— Нет. Никто не способен платить солдатам такие деньги, как Темеса. Поэтому Темесе служат самые лучшие. Поверьте, не каждому мы делаем такие предложения.

— Верю, — улыбнулся Вантер. — И вы поверьте в то, что не все продается за деньги. Например, нельзя купить за все золото мира мать. Согласны?

— Конечно. Но мы же не о вашей почтенной матери…

— А если мать становится старой и больной, она перестает быть матерью?

— Разумеется, нет. У меня вот…

— Вот и со страной так же. Пусть Империя — не лучшая страна на свете, пусть сейчас переживает не лучшие времена. Это неважно. Важно, что это МОЯ страна. И каждый, кто захочет поживиться за ее счет, будет иметь дело со мной. А хоронить Ствангар не спешите. Нас столько раз хоронили, что и не сосчитать, а Империя — жива. И намерена жить впредь.

— Дело ваше, — усмехнулся подполковник. — Но на вашем месте я бы подумал…

— А на вашем месте я бы подумал, что предавший однажды предаст и второй раз — скажем, чтобы спасти жизнь. Жизнь-то подороже золота будет!

— Согласен, — решил свернуть с опасной темы комендант. — Но мы же не дипломаты, зачем мы лезем в политику? Лучше отведайте-ка, капитан, здешних устриц — клянусь святым Криатом, такого вы больше не попробуете нигде — даже если попадете в Кханнам…

На севере, в Ствангаре, Контаре или Нортере, уже плачет осенний дождь, небо затягивают свинцово-серые тучи, и только разноцветье листвы оживляет осеннее запустение. Но в Эрхавене конец Девятого месяца — еще лето. Солнце жарит почти как в Седьмом, по ночам не уснуть от духоты, воцарившейся в раскаленных за день кварталах, а на рынках виноград, абрикосы и персики, арбузы и дыни и, конечно, рыбу только что не дают даром. С юго-востока, из далекого, таинственного Аркота, тянет и тянет жаркий, влажный бриз, он гонит по просторам Торгового моря мелкую рябь. В волнах дробится солнечный свет, морской простор сверкает расплавленным серебром, и нужно вырасти в этом щедром на солнце и море краю, чтобы не щурить слезящиеся глаза, глядя на сверкающий простор. Над самыми волнами стремительными белыми росчерками носятся чайки, кричат, снижаются к самой воде и, выхватив зазевавшуюся рыбешку, устремляются в ослепительно яркий небосвод.

По морской глади неспешно скользит лодка. Совсем небольшая, с парусом на крошечной мачте, видавшая виды, но сделанная на совесть, и потому спокойно бороздящая морской простор. Ласково лижут борта крошки-волны, и было бы совсем хорошо, будь ветер попутным: Увы, сейчас юго-восточный ветер — почти что встречный, приходится идти галсами. Но кто же из города мореходов и рыбаков не знает, как управляться с такой вот небольшой лодочкой. Рокетт старается, колдует с такелажем, порой помогает и Мелина.

— Мелина, ты-то где научилась? — с тех пор, как лазил по руинам, Рокетт поразительно изменился. Он стал выше, шире в плечах, в каждом движении сквозила надежность, уверенность и решительность, и уже сейчас была заметна военная выправка. Отцы-командиры поработали на славу, превращая мальчишку в мужчину.

— Там же, где и ты. Мой отец был контрабандистом.

— А мой нет, — улыбнулся Рокетт и не удержался — поцеловал. — Но ходить под парусом умел не хуже. Слушай, хочу с тобой поговорить кое о чем важном.

— О чем же? — шутливо спросила Мелина, опуская руку в прохладную воду. — Ты у нас устроился неплохо, ствангарец уехал к себе, Дорстага, правда, не спалили, но пожизненная каторга — тоже не сахар. Маркиан подлатался в госпитале и уже служит. Кстати, никакой вас дрянью больше не окуривает?

— Окуривает. Но поменьше. Может, понял, что это не панацея — но уж точно не раскаялся.

— Еще бы, Рокетт, каяться, по их мнению, должны другие. Это наши прежние Боги ни от кого не требовали раболепствовать…

— А как твои учителя? — уже по этим, вроде бы не относящимся к делу, вопросам, Мелина поняла, что разговор будет действительно важным. Просто парень мнется, никак не сообразит, с чего начать, и тянет время. — Ты же наверняка не стала примерной Обращенной?

— Еще чего! — фыркнула девушка. — Как будто ты сам не видел нашего Храма. Такое не прощается и не забывается.

— Да уж, — прикрыл глаза Рокетт. Увиденное в развалинах не раз и не два посещало его в ночных кошмарах и наверняка вернется еще. Это место, где даже камни кричат о беспощадной мести, осталось с ним на всю жизнь. Просто не пришло еще, не пришло время предъявить Темесе счет за родной город. — Так я о чем хотел сказать, Мелина. Знаешь, почему меня отпустили сразу на три дня?

— Почему?

— Потому что завтра мы отплываем.

— Куда? — взволнованно спросила Мелина. В ее голосе Рокетт услышал то, что хотел услышать. Тревогу за него, нежелание отпускать в неизвестность, а еще — любовь. Не поддельную, какую способна изобразить за пяток солидов любая шлюха. Любовь верной, надежной женщины, о которой мечтает каждый мужчина, даже последний ловелас. Такая любовь делает женщину Единственной.

— Далеко, в Аркот. Там идет война, темесцы громят какого-то раджу, им требуются войска.

— Рокетт, ты забыл, что твоя война — здесь?

— Нет. Но чтобы научиться воевать, надо воевать. А Эрхавен за несколько лет не сгинет.

— Что ж, тогда езжай и возвращайся таким, каким был Вантер. А может быть… Может быть, борьба за Эрхавен начнется именно там. В конце концов, оттуда когда-то пришла наша вера, теперь Аркот — ее последний оплот. Может, там мы найдем союзников.

— Спасибо, Мел… Но я хотел тебе сказать не об этом. Знаешь, если ты выйдешь за меня замуж, ты тоже сможешь поехать, и сама увидеть Аркот. И ты смогла бы узнать там многое из того, что здесь забыли.

На миг Мелина задумалась. Потом обняла Рокетта, нежно поцеловала в губы и грустно произнесла:

— Леруа, я бы с радостью. Но у меня же мать, а кроме того — учителя. Я должна им помогать, и учиться у них. Но когда ты вернешься — обещаю, что мы больше никогда не расстанемся. И будем бороться за Эрхавен вместе. А ты что, правда согласен жениться? — улыбнулась она. — Подобрать объедки за Дорстагом?

— Объедки? Нет, Мел, я не подбираю за ним объедки. Я похищаю его главное сокровище, которое он так и не оценил. Убил бы гада, да он уже свое получил. Да, кстати, совсем забыл тебе кое-что отдать.

— Зачем? — с ходу догадалась Мелина. — Ты ее сохранил — теперь она твоя.

— Нет, она должна оставаться тут. Хранить город. Пока она будет с тобой — тебя не покинет удача. И мы сможем сделать так, чтобы наш город увидел лучшие времена.

Рокетт порылся в кармане, сжал кулак, а потом раскрыл его перед глазами Мелины. На ладони блеснула серебром крошечная, но выполненная с изумительным мастерством статуэтка танцующей девушки — застывшее мгновение танца-полета. Сверкали на ручках-спичках крошечные браслеты, шелковым грибом вздымалась в танце длинная юбка, как живая, летела сквозь время и пространство коса. Статуэтка была серебряной — вся, кроме едва различимых бусинок-глаз. Глаза были живые. В них искрились радость юности, наслаждение танцем, ветром, солнцем и морем, они сияли любовью к этому Миру, этой жизни, к Тому, Единственному, кого сказания звали Солнцеликим Аргелебом. А еще в них была мудрость бессчетных веков — та самая, какая дается лишь прожившим нелегкую жизнь, сполна познавшим горе утрат, бессильный гнев и безумную надежду. Эти глаза смотрели в самую душу, перед ними нельзя было солгать. Они благословляли.