Мария Гинзбург - Черный ангел

— Не грусти, — сказала Брюн и обняла его за плечи. — Мы еще раз попробуем. У тебя обязательно получится.

Карл отрицательно покачал головой:

— Нет. Это был уже четвертый, Брюн. Я обречен убивать. Я не могу довольствоваться малым.

— Может быть, дело в твоем генокоде? — предположила она.

Карл поморщился:

— Да нет, просто такой характер адский. Вот знаешь, иногда, чтобы избежать беременности, мужчина выходит из женщины за несколько мгновений до того, как кончит?

— Это называется прерванный половой акт, — кивнула Брюн.

— У меня так тоже никогда не получалось, — сообщил Карл.

Брюн улыбнулась:

— Все равно, это не повод быть таким угрюмым. Ведь охота была удачной.

— Угрюмым? — переспросил Карл. — Grim?

Федор Суетин выучил дочь английскому — для переговоров с иностранными торговцами. Брюн и переводила Карлу и Лоту в первое время их пребывания в Новгороде.

Брюн снова кивнула. Карл взял ее за руку и принялся целовать ее маленькую ладошку.

— I may be grim, perhaps, but only just grim, — шептал он в промежутках между поцелуями. — Аs any man who suffered such affairs. Misfortune…

Брюн вздрогнула. Необычное ощущение, родившееся где-то в самой глубине ее тела, поднималось, как тесто на опаре. Внезапно Брюн поняла, что нужно делать. Она положила свободную руку на склоненную перед ней голову. Брюн запустила пальцы в жесткие черные волосы.

— Чёрный ангел печали, — произнесла она негромко, но распевно.

Эту песню ей пела бабушка перед сном. В ту счастливую и давно забытую пору, когда у Брюн была собственная маленькая комнатка под самой крышей замка Быка.

— Давай отдохнём…

— Сarelessness or pain, what matters is the loss. You'll see…

— Посидим на ветвях, — продолжала Брюн.

Необычное ощущение оказалось светом. Он захлестнул Брюн, перелился через край и радужными волнами затопил площадку, что спряталась за кустами слева от бульвара Юности — там, где аллея поворачивала под острым углом, словно переломившись пополам.

— Тhe heartbreak linger in my eyes, and dream…

— Помолчим в тишине. Одинокая птица…

— Wearing perhaps the laciest of shifts.

— Ты летаешь высоко…

Карл вдруг ощутил, как огрызки крыльев у него в спине наливаются силой. Это было и приятно, и больно — словно прорезался зуб.

— The lane's hard flints, — произнес он, задыхаясь,

— И лишь безумец…

— Will cut your feet all bloody as your run,

— Был способен так влюбиться.

Карл едва не закричал. Он вскинул голову, выгнувшись назад. Он отчетливо ощутил свои крылья. Не те жалкие зачатки вроде цыплячьих, которые у него когда-то были, а огромные, настоящие крылья.

Которых у него не было никогда.

— So, if I wished, I could just follow you, — продолжал он.

— За тобою вслед подняться, — отвечала Брюн.

На его крыльях не было перьев. Они состояли из плотной кожаной перепонки. Когда крылья развернулись, она натянулась. Холодный ветер поцеловал его крылья. Карл задрожал от наслаждения.

— Тasting the blood and oceans of your tears, — сказал Карл.

Он уже не чувствовал холодной скамейки под их разгоряченными телами. Не видел фонарей и ив окутанных серебристой шалью тумана. Он летел в сумрачном, пустом небе.

И не было никого, кроме него и самого обжигающе горячего комочка жизни в его руках, который пульсировал и рвался на свободу.

— Чтобы вместе с тобой разбиться, — выдохнула Брюн.

— I'll wait instead…

— Разбиться с тобою вместе, — повторила она.

Карл прижал лицо к ее груди и глухо произнес:

— Мy head between the white swell of your breasts.

— С тобою вместе[3], — с мукой в голосе выдохнула она.

Брюн застонала. Тело ее обмякло, расслабившись полностью. Карл едва успел подхватить ее. Он услышал, как сердце Брюн мягко толкнулось в ее груди. А затем — еще раз.

— Listening to the chambers of your heart[4]… — медленно проговорил он.

Карл глубоко вздохнул и огляделся.

Они снова были на земле. Фонари загадочно мигали. Свистели поезда. Кто-то шел по аллее, разговаривая и смеясь. Брюн все еще не вернулась. Карл сел поудобнее и прижал ее к себе, как маленького ребенка.

— Я видела дом, — пробормотала Брюн, не разлепляя глаз.

Ее длинные черные ресницы дрожали. Карл коснулся их губами.

— Такой красивый, странный, и уютный, — продолжала Брюн. — И бабочку… кажется, махаона. И там, за закрытой дверью, шебуршился кто-то маленький. Домовой, я так думаю. У меня была такая красивая кружевная сорочка, и океан, и дюны… Все, о чем ты говорил. Хотя нет, про бабочку ты вроде не говорил, — добавила Брюн задумчиво.

— Но она была, — заверил ее Карл.

Брюн открыла глаза, еще мутные от наслаждения.

— Что это было, Карл?

— Добро пожаловать в тайные палаты моего сердца, — ответил он.

Карл ощутил присутствие. В зале для приемов кто-то был.

И по тонкому аромату ауры Карл даже понял, кто.

— Шайссе, — пробормотал Шмеллинг и направился туда.

Полина вздрогнула.

— Я не слышала, как ты вошел, — пробормотала она.

Карл молчал и смотрел на нее. Полина тряхнула рыжими кудряшками. Волосы подруги Карла были точь-в-точь того же оттенка, что и буйные вихры Локи. Карл лениво подумал, не вычитала ли программа и этот факт в его психопрофиле, когда создавала образ бога-помощника.

— Мы с тобой уже две недели не встречались, — волнуясь, заговорила Полина. — Так что даже не знаю, уместно ли это теперь. Но мне бы хотелось, чтобы была полная ясность…

— Я слушаю, — сказал Карл.

— Ты очень хороший человек, — произнесла Полина. — Но я неожиданно поняла, что люблю другого.

Карл ухмыльнулся.

— Ты же меня знаешь, — продолжала Полина. — Я привыкла, чтобы у меня было все самое лучшее. Привыкла быть везде первой. Быть воплощением самой заветной мечты. И уж конечно, каждая женщина нашего города мечтает быть хозяйкой в твоем замке.

Карл поморщился.

— Я знаю, — добавила Полина печально. — Вы, мужчины, любите сами добиваться, а не чтобы за вами бегали. Любите быть охотниками, а не добычей, призом…

— Ерунда, — перебил ее Карл. — Я ленив и не кровожаден. И не умею разговаривать с женщинами. В общем, я не возражаю против того, чтобы быть призом. Но вот что ты будешь делать с призом, когда его получишь?

Полина задумалась на миг.

— Когда мне было восемнадцать лет, я выиграла кубок Северо-Запада по пятиборью, — сказала она.

Карл был склонен поверить этому — Полина до сих пор неплохо стреляла.

— И эта уродливая чаша из покрытого серебрянкой алюминия до сих пор стоит у меня на полочке в шкафу, — продолжала Полина. — Она чуть поблескивает в темноте, когда я перед сном смотрю на нее и улыбаюсь. Иногда я протираю на ней пыль. А еще я храню в ней некоторые мелочи… ну, знаешь, бессмысленные, но дорогие для меня.