Ника Созонова - Nevermore, или Мета-драматургия

Меня не пугала смерть. Возможно, это звучит пафосно, но это правда. Точнее, пугала, но не очень. Я не боялась ада, не боялась полного небытия — и то и другое казалось сказками, 'ужастиками' для взрослых. Страшила неизвестность: примерно так же боязно мне было бы отправляться в одиночестве в далекое путешествие — в Австралию или Китай.

По-моему, я никогда не была атеисткой, даже в детстве. Мой прадед-алкоголик, коммунист и воинствующий атеист, старался привить мне соответствующее мировоззрение. Таисия любила рассказывать, как в три-четыре года я рассудительно объясняла кому-то в ответ: 'Мама говорит, что Бог есть. Дедушка говорит, что Бога нет. А я — я не знаю'. Незнание было не слишком долгим — лет в шесть я уже не сомневалась в бессмертии души и прочих сакральных реалиях: сыграли роль и маленькие чудеса, которые Таисия устраивала мне под Рождество, и воскресная школа в православном храме, и хорошие книги (Льюис и Толкин), и волшебные сны, и смутные отголоски прошлых жизней.

Смерть была не тьмой, не бездонной пропастью, а всего лишь дверью. Зеленой дверью, как в рассказе Уэльса — скрывающей незнакомые миры. Вот только открыть ее было не просто. Но опять же — даром я, что ли, тусовалась на самом лучшем и самом информативном суицидном ресурсе инета?..

Все складывалось как нельзя более удачно: Таисия была на суточном дежурстве, соседки после моего недавнего праздника объявили мне бойкот и вряд ли зашли бы в комнату, даже если — не дай бог — я принялась бы громко стонать. В моем распоряжении была целая ночь.

Поскольку Таис терпеть не могла врачей и лекарства, в нашей аптечке бесполезно было искать что-либо, помимо аспирина и пластыря. Но зато соседка справа, Калерия (та, которую Бэт изысканно окрестил 'птицей с лицом вещества и безумья') была сердечницей, и в ее холодильнике на кухне находился целый фармацевтический склад. Я не боялась быть уличенной в воровстве, поскольку Калерия обычно крепко засыпала уже к десяти вечера. Перерыв вместительную коробку, я выбрала три упаковки сердечных таблеток — в аннотации к ним сообщалось, что при передозировке возможна кома. В придачу взяла пару таблеток снотворного. Затем сбегала в круглосуточный магазин и устроила себе шикарный ужин с горой вкусностей и любимым молочным коктейлем.

Я решила уйти в час ночи. Была надежда, что позвонит Бэт, и очень хотелось услышать в последний раз его голос. Я тупо сидела, поглядывая на телефон. Звучал мой любимый Пинк Флойд, 'Стена'. В голове было тихо и пусто, будто лопнула тугая веревка, сдавливавшая мой мозг.

Когда стрелка часов подобралась к часу, я отключила телефон, не соизволивший порадовать меня напоследок, закрыла дверь комнаты на задвижку и написала две лаконичных записки — Бэту и Таис. Затем заглотила всю адову смесь из шестидесяти двух таблеток, запив молочным коктейлем.

Текли минуты. Ничего. Совсем ничего…

Мелькнула мысль, окрашенная сожалением, но и некой гордостью, что мой ядреный организм ничем не пронять — даже снотворное почему-то не действовало. Потом я подумала о маме. Она была сильнее и отважнее меня: выбрала не таблетки, дамский и ненадежный способ, но беспройгрышный вариант — выстрел. Где она раздобыла старенький 'макаров', никому не ведомо, и Таисии в том числе. Скорее всего на черном рынке… Да, я уродилась не в нее, Таис права — в 'биологического отца', безвольного и трусливого… А интересно, будет ли она меня ждать там, на выходе из тоннеля?.. И как я ее узнаю?.. Таисия водила меня на могилу отца, но могилы мамы я не видела. Ее не существует в природе: в прощальной записке мама попросила ее кремировать, а прах развеять по ветру… За день до самоубийства она сожгла все свои письма, дневники и фотографии. Даже те, что на документах, и школьные групповые… Чтобы ничего на этом свете о ней не напоминало… Уйти совсем, вычеркнуть себя из книги бытия… точнее, стереть ластиком… из той самой книги, что 'шумна и яростна, и ничего не значит'…

Мысли становились все более вязкими. А потом вдруг накрыло — резко, внезапно. И стало то накатывать, то откатывать, волнами. Я переставала слышать внешний мир, затем переставала видеть, окунаясь в кромешный сумрак. Теряла связь с реальностью и вновь возвращалась к ней. Помню, одной из самых отчетливых мыслей, пробежавших в мерцающем сознании, было, что, если я сейчас умру — это хорошо, а вот если нет — мне может срочно потребоваться тазик. Я умудрилась подняться и на автопилоте доползти до ванной… затем черный провал… и вот я лежу на полу в обнимку с добытой пластмассовой посудиной. Я даже осилила снова закрыть задвижку, чтобы Таис, придя с работы, как можно позже наткнулась на меня, то бишь на мои бренные останки, сброшенную оболочку.

На этом вся метафизика моего предсмертного опыта закончилась, и началась банальная физика. Точнее, презренная физиология. Таинственная зеленая дверь в иные миры не пожелала распахнуться передо мной. И с этим надо было смириться.

Злополучный тазик, обретенный с таким трудом, на протяжении последующих часов служил мне единственным собеседником, наставником и другом. Мне было так плохо, как, наверное, бывает юной девочке, никогда не пробовавшей алкоголя и 'оттянувшейся' на полную катушку на выпускном вечере. Какие там горестные мысли и душевные муки?.. Все мое существование свелось к физиологии, а все ощущения и чувства — к рвотным спазмам и блаженным передышкам между оных.

Когда во мне не осталось ни капли жидкости, не говоря о вкусном ужине и злосчастных таблетках, покинувших желудок в первую очередь, я заснула. Но отдыхала от пережитого недолго, поскольку проснулась рано — судя по рассвету за занавесками — от ужасной жажды. Во всем теле была такая слабость, что даже шевеление указательным пальцем давалось с трудом.

'Вода — на кухне, но туда я не добреду, ни при каких условиях… Есть вода для цветов, в бутылке на подоконнике, это ближе, но тоже не доползти… Молочный коктейль на столе, осталось на донышке… липкое, сладкое — брр!..' Так я мучалась, то вырубаясь, то вновь подключаясь к реальности с ее безжалостной жаждой. Наконец, собравшись с силами, сумела доползти до подоконника, и застоявшаяся цветочная вода показалась божественным нектаром. Она-то окончательно прополоскала мой желудок и позволила забыться в крепком, на этот раз, сне.

Меня разбудила Таисия. Поскольку поднималась я обычно к полудню, к двум часам дня она забеспокоилась. Она стучала в мою дверь до тех пор, пока я не поднялась, шатаясь, и не открыла, тут же нырнув назад под одеяло.

Замешательство ее было коротким, не более пяти секунд. Объяснять ничего не пришлось: обстановка комнаты и мой вид были достаточно красноречивы, и это было благом — шевелить языком и выдавливать какие-то слова казалось нечеловеческим трудом.