Олег Говда - Беспокойное наследство

— О чем?

— А обо всем подряд.

— Ладно, слушай… Буквально позавчера, вернулся я из лесу, после празднования Ивана Купалы, и узнал: что этой же ночью умерла моя бабушка, которая, как теперь оказалось, была ведуньей. И не успел ее похоронить, как в наш дом заявились инквизиторы, с требованием отдать им святую реликвию… Которая, будто бы храниться в нашей семье. А я обо всем — ни сном, ни духом. Бабушка, может, и знала что-то, но соизволила лишь передать, что жизнь моя в опасности, и чтоб я поскорее убирался на Запорожье. Вот, собственно, и вся моя история.

— Занятно… — проворчал оборотень. — Занятно… А ты, хоть примерно, представляешь себе о чем речь? Сабелька-то, как я заметил, у тебя знатная. Такое оружие, просто так, на ярмарке не купишь. Откуда она у тебя взялась? И не её ли, случайно, ищут?

— Сабля мне в наследство от отца досталась. Когда он погиб, его товарищи некоторые вещи нам передали. Но только никакой иконы, или других реликвий среди них не было. Да и самих вещей — сабля, люлька да седло старое. А оружие это, по меньшей мере, один из инквизиторов хорошо рассмотреть успел, но особенно не заинтересовался. Что-то другое они ищут, Степан. Вот только, что именно — не знаю, хоть убей.

— Убивать не стану, — проворчал медведь, — а помочь тебе выпутаться из неприятности — можно попытаться. Я даже знаю как… Ты, атаман, как не возражаешь, подсобить чуток? Тебе ведь теперь с нами ладить надо.

— Он, здесь, с какого боку? — удивился Тарас.

— Я попытаюсь во сне к тебе дух отца позвать. А атаман, может облегчить мне эту задачу. Все ж ему в потустороннем мире сподручнее, чем нам смертным, ориентироваться. Верно говорю?

Конь утвердительно мотнул головой.

— Гм, а с чего он такой покладистый стал? — засомневался Куница. — Ты ему веришь?

— Вопрос интересный, но тут другое, — широко усмехнулся, демонстрируя угрожающий набор клыков, резцов и прочих коренных, Степан.

— Так объясни… Я тоже хочу знать.

— Конечно, тем более что ничего таинственного в этом нет. Благодаря нам, страшный атаман Терн-Кобылецкий обрел созвучное прозвищу живое тело, относительную свободу и все сопутствующие этому ощущения. Думаю, что после многих десятилетий жалкого и унылого прозябания в темной пещере, в качестве сторожащего клад и собственную могилу, оседлого призрака — он не слишком спешит окончательно развоплотиться. А это можно сделать всего лишь сдернув с него волшебную уздечку. Так что наш атаман, кстати, хорошая кличка для такого боевого скакуна… Атаман! — повторил со вкусом и некоторой издевкой недоученный чародей. — Хотя — нет… Может неудобно получится, рядом с настоящим. Тогда, будешь — Призраком! И имя красивое, и сути соответствует. Так вот, теперь сивка, наш добровольный и верный помощник… Призрак, подтверди!

Конь трижды неспешно кивнул.

— Видал? Кроме того, я немного слышу его мысли и клятвенно пообещал атаману отпустить душу на покаяние, в тот же миг, когда он этого пожелает. И уговор наш уже вступил в силу. Теперь — о тебе. Если доверяешь мне, ложись и спи. А я сделаю все остальное. Думаю, к утру, многое, доселе неизвестное, станет менее таинственным и непонятным. Договорились?

Тарас почесал затылок и, уступая напору побратима, неуверенно кивнул.

— Хорошо, Степан, делай, как считаешь нужным, а то я уже порядком устал от всей этой недоговоренности и таинственности. Спокойной ночи.

— А вот этого я тебе как раз и не обещаю… — услышал еще Куница, сквозь стремительно накатывающуюся на него мягкую тьму.

ПЕРВЫЙ СОН ТАРАСА

Наверно у жизни и смерти припасены разные мерки для отсчета времени. Казалось, прошла целая вечность, с той минуты, когда схлестнулись в беспощадной рубке полусотня реестровых казаков и больше двух сотен ордынцев, а солнце все так же неподвижно висело над горизонтом, едва касаясь малиновым диском далекого краешка земли. Несмотря на малочисленность запорожцев, их ненависть к басурманам была столь огромна, что даже, оставшиеся без седоков, казацкие лошади не покидали поле боя, а продолжали гоняться за врагом, сшибая его наземь грудью, кусая и затаптывая копытами. И — крымчаки дрогнули…

Сперва один всадник, потом другой, а там — целыми десятками, они стали заворачивать лошадей, торопясь покинуть страшное место, где ненасытная смерть собирала столь обильный урожай. Ордынцы шли в край гяуров за легкой добычей, и совсем не спешили в небесные чертоги. Несмотря на всё их, щедро обещанное Пророком, гостеприимство к павшим героям.

Хороши степные лошадки. Быстрые да ловкие, они так стремительно уносили своих, припавших к гривам, хозяев, что тем не хватало времени даже оглянуться. К счастью для уцелевших в бою казаков. Из всей полусотни, в седле еще кое-как держался только — ранее донской вольницы, а теперь запорожского реестра товарищ — Тимофей Куница. Да и того шатало, словно пьяного. Похоже, последняя стрела, оцарапавшая щеку, была отравлена змеиным ядом. Сражающиеся под зеленым знаменем ислама воины в бою славы не ищут, для них важно: убить еще одного неверного. А как — Аллаху без разницы.

Погнавшись сгоряча за убегающими ордынцами, Тимофей вскоре совладал с распирающей грудь яростью, и сдержал коня. Перед глазами казака все плыло и темнело, впору — ложись, да помирай. Он встряхнул головой, от чего длинный и взмокший чуб, отращенный по здешнему обычаю, словно большая рыбина, больно хлестнул его по лицу. Тимофей затейливо выругался и вытащил из седельной сумы флягу. Глотнул настоянной на злом перце оковитой и облегченно вздохнул: похоже, и на сей раз Черный Косарь обошел его стороной. Поживем еще чуток…

Казак размашисто перекрестился, огляделся и помрачнел.

— Господь Вседержитель! — вскричал в сердцах. — Неужели, все братчики полегли? Да быть того не может!

И будто в ответ, от ближайшей кучи тел, донеся слабый стон. Тимофей слез с коня, спрыгнуть не хватило бы сил, и подошел ближе.

Славно потрудился Иван Непийвода, — четверых голомозых уложил, но и сам оказался не только тяжело ранен, а еще и лошадью придавлен.

При помощи аркана и собственного коня, Тимофей освободил товарища и осмотрел его раны. Сильно изрубали молодца ордынцы, но все ранения были из тех, что если казак сразу не умер, то — непременно выздоровеет. Напоив раненого, Тимофей и сам хлебнул водицы — и только теперь угар битвы окончательно опустил запорожца. Мир вновь обрел краски и наполнился звуками. Правда, в основном стонами и молитвами, произносимыми шепотом и сразу на двух языках.

Казак уложил товарища как можно удобнее и еще раз вздохнул. Теперь уцелевшего Тимофея, кроме оказания помощи раненым, словно в уплату долга, ждала самая печальная и тяжелая, но неотъемлемая от всякого сражения, часть ратного труда. Следовало помочь достойно уйти тем, кого еще не успела прибрать смерть, но судьба уже окончательно вычеркнула из реестра живых. А учитывая близость сумерек и количество тел — Тимофея Куницу поджидал непочатый край работы.