Елизавета Дворецкая - Лесная невеста

– Что в дом не идешь? Замечталась?

– Вроде и замечталась. – Дивина сама не знала, как назвать состояние тихой, очарованной задумчивости, когда в голове нет ни единой мысли, а есть только ощущение чего-то огромного, важного.

Вслед за матерью она вошла в избу, села опять к столу, оперлась подбородком на руки.

– Ну, как тебе гость? – спросила Елага. Дивина молчала, и она спросила снова, уже по-другому: – Понравился?

Было понятно, которого гостя она имеет в виду.

– Не знаю, – медленно ответила Дивина. – Вроде всем хорош, а вроде что-то с ним не так. Улыбается, а у самого какой-то камень на душе. Может, убил кого и от мести скрывается?

– Думаю, не в этом дело… – Елага тоже подошла к столу и села напротив дочери. – Стоит за ним… кто-то. Кто – не знаю, но сила в нем большая, если я его не вижу, пока сам показаться не хочет. А у парня словно печать на лбу: не тронь, мое!

– Так я же и не трогаю. Очень надо!

– Надо, не надо, а беспокойно мне как-то. – Елага вздохнула. – Сердце знак подает. Сам спрашивал: можно ли, мать, судьбу изменить или сиди, как рыба на крючке? Не зря спрашивал. Не просто так он пришел, это судьба с ним пришла.

– Чья?

– Да, уж видно, не моя. Моя судьба ко мне давно приходила, тебя еще на свете не было. Пришел человек, вроде как все, а вроде и особенный какой-то… В той же беседе, на той же лавке ночевал…

Елага подперла щеку рукой и задумалась. Дивина осторожно покосилась на нее: ни о чем таком Елага никогда раньше не рассказывала.

– Не знаю, помнишь ты или нет… – снова заговорила зелейница. – Говорил ли тебе Дед… Помнишь, что обручаться тебе нельзя? И не в том дело, что Дедову науку забудешь. Там… еще хуже было дело. Я сейчас… всего не знаю… – Елага хмурилась, подозревая, что где-то в глубинах ее памяти, ей самой недоступных, недостающее знание все-таки прячется, но в руки не дается. – Но если ты обручишься или замуж выйдешь, то ждет тебя какая-то беда… Какое-то проклятие родовое… Ох, не помню! – Она сдвинула платок повыше и с досадой потерла лоб. – Ну, надо будет, так Мать надоумит.

– Да о чем ты! Скажешь тоже! – в замешательстве и почти с негодованием воскликнула Дивина. – Да я его в первый раз сегодня увидела! Подумаешь, парень! Мало ли таких! Я что, матушка, каждому встречному на шею кидаюсь, с чего ты вдруг о замужестве заговорила! Знаю я, что мне нельзя, все я знаю!

Елага опять вздохнула и покачала головой. Вроде бы не было оснований думать, что пришедший с Доморадом смолянский парень опаснее для Дивины, чем прочие. Но само волнение и возмущение Дивины, с которым она отвергала подозрения, подтверждали – опаснее. Почему-то.

А Дивина сама не понимала, почему так встревожилась. Да, конечно, парень хоть куда – и красив, и удал, и весел, смел без наглости, приветлив без заискивания и держится так, что каждый рядом с ним чувствует себя уважаемым человеком, но и сам проникается к собеседнику уважением. От него словно исходит некая сила, бьют ключом молодость, удаль и здоровье, так что всем вокруг становится веселее жить. Дивина отлично замечала, что на нее блестящие глаза молодого гостя смотрели совсем иначе, чем на всех прочих, и ей это нравилось, хотя к восхищенным взглядам ей было не привыкать. Но и она ведь не из глухой лесной веси, где любой постороний парень, не брат, кажется девке самим Ярилой, спустившимся за ней с небес. Кудрявых удальцов она видала, головы не потеряет задаром. Дело было совсем в другом.

Насчет «печати на лбу» Елага была права. За спиной смолянского гостя явственно ощущалось присутствие некой высшей сущности. И Дивина была уверена, что его бьющая через край жизненная сила есть только причина внимания к нему неземной сущности, а не следствие. За то эта сущность и выбрала его для своих загадочных целей. Думать о нем было не нужно и опасно. У него свои дороги, а высшие силы не любят, когда их дороги топчут кому не лень. И Дивина, как воспитанница Леса Праведного, отлично это знала.

Тогда почему она все время думает о нем? Почему и сейчас, когда он ушел в беседу и закрыл за собой дверь, ей мнится, что он здесь, рядом? Почему ей кажется, что его неведомая дорога откроется и перед ней, если только… если она решится на нее вступить. Измениться и тем изменить свою судьбу.

А ей это надо?

Дивина даже поерзала на месте от беспокойства: только влюбиться ей не хватало! Засмеют, перестарок уже. И нашла еще в кого! Как будто в Радогоще парней мало. Правда, в таких вот, особенных и не похожих на других, влюбляются гораздо охотнее, чем в понятных и привычных. Ну ничего, он ведь скоро уедет, утешила она себя. Может, еще обойдется.

Но Елага смотрела на нее как-то странно, испытующе, глаза ее потемнели, воздух в избушке сгустился и мягко поплыл, как будто рядом творились высокие и могучие чары… Дивине вдруг стало страшно. Она отвернулась и стала укладываться спать. Утро вечера удалее.

Длинный день конца весны неохотно уступал место сумеркам, но вот и ночь опустила на землю темные крылья. Радогощ давно спал, над городком повисла мертвая тишина, и только звезды перемигивались в вышине. Зелейница Елага все сидела у стола, в полной темноте, неподвижно, только вслушиваясь, как за занавеской на полатях ровно дышит во сне ее дочь.

Наступила полночь, и зелейница почувствовала ее приход, как будто нечто невидимое коснулось лица. В тот же миг что-то царапнуло в дверь снаружи. Елага не пошевелилась. В дверь стукнуло. Потом поскреблось у окна.

– Впусти меня… – шепнул невнятный голос, и в темной избе повеяло ландышем. – Впусти меня, я все равно войду…

Девушка на полатях задышала чаще, сильнее, точно ее мучил дурной сон.

– Впусти меня… – с угрозой дохнуло за окном. – Впусти! Она моя!

– Нет, – ровным, спокойным голосом сказала вдруг Елага.

Поднявшись, женщина подошла к окну. От ее движения по избе пронеслась целая волна разнообразных запахов: свежевыпеченного хлеба, парного молока, душистой каши со сливками, сладких медовых «коровок», что матери пекут для всей семьи на праздники, – всего того, что каждый помнит с детства как образ домашнего уюта и покоя. Женщина вдруг стала выше ростом, крепче, и во тьме на ее платке замерцали звездные искры.

– Она не твоя! – сказала Мать в окошко. – Она со мной, и ты ее не тронешь. Уходи.

Снаружи не донеслось больше ни звука. Запах ландыша растаял, снова стало легко – нездешняя сила ушла.

Елага вдруг очнулась; она стояла возле окна, опершись рукой о стол, – и не понимала, как здесь оказалась. Голова слегка кружилась.

– Надо же, как задумалась… Аж сидя уснула… – пробормотала она, потирая рукой лицо. – Чуть во сне из дома не ушла…

Зелейница чувствовала следы огромной силы, которая была здесь вот только что. И не просто в доме, а в ней самой. Совсем близко дышала спящая девушка, и Елага вспомнила, какие беды ей грозили и почему ее выбрал Лес Праведный. Опасность отступила, девушка снова жила, как все… но неужели что-то изменилось? И это ноющее в сердце беспокойство – предупреждение, знак Матери Макоши, что опасность может вернуться… или уже вернулась?