Кристофер Паолини - Брисингр

— Прошу вас, ваше величество, верьте мне. Я всем сердцем разделяю ваши заботы и устремления, ибо они являются и моими. В свое оправдание я могу лишь сказать, что если бы я не помог Рорану, то до конца жизни презирал бы себя, особенно если бы он погиб, пытаясь самостоятельно освободить Катрину. И в таком случае я все равно уже не смог бы никому принести пользу. Не могли бы мы остаться каждый при своем мнении и переменить тему разговора? Ведь ни один из нас другого, похоже, не убедит.

— Хорошо, — кивнула Имиладрис. — Оставим пока эту тему… Но только пока. И не думай, что мы еще не вернемся к этому разговору, Эрагон-Всадник. На мой взгляд, ты слишком вольно относишься к своим, куда более важным, обязанностям, и это очень серьезный вопрос. Я непременно поговорю об этом с Оромисом; пусть он решит, что нам с тобой делать. А теперь рассказывай, зачем тебе понадобился мой совет?

Эрагон даже зубами скрипнул, но все же заставил себя говорить с властной эльфийской королевой в высшей степени почтительно и любезно. Он быстро рассказал ей о событиях минувшего дня, о причинах того, почему он спас Слоана, и о том наказании, которое для него предполагает.

Когда он умолк, Имиладрис ответила не сразу. Она отвернулась от него и принялась мерить шагами свой шатер; движения у нее были гибкие и точные, как у кошки. Затем, резко остановившись, она сказала:

— Ты предпочел остаться один в самом сердце Империи, спасая жизнь убийце и предателю. У тебя не было ни коня. ни припасов, ни оружия; ты был вооружен одной лишь магией, а твои враги преследовали тебя почти по пятам. Насколько я вижу, мои предшествующие упреки в твой адрес оказались более чем справедливыми, ты…

— Ваше величество, я вижу, вы гневаетесь на меня, но прошу вас: обрушьте на меня всю силу вашего гнева чуть позже. Мне необходимо как можно быстрее решить, как поступить со Слоаном, а потом хоть немного отдохнуть до рассвета; ведь завтра мне предстоит пробежать еще немало миль.

Королева кивнула.

— Да, ты прав. Единственное, что сейчас имеет значение, — это твоя жизнь. Я согласна продолжить наш разговор позже, но предупреждаю: тебе не поздоровится! Что же касается твоей просьбы, то подобного в нашей истории я не помню. На твоем месте я наверняка попросту убила бы этого Слоана и навсегда освободилась от всех связанных с этим проблем.

— Я знаю, что именно так ты бы и поступила. Я однажды видел, как Арья убила раненого ястреба, объяснив мне, что смерть его неизбежна и она лишь избавляет птицу от нескольких часов ненужных страданий. Возможно, мне следовало бы точно так же поступить и со Слоаном, но я не смог. Наверное, я совершил поступок, о котором я стану сожалеть до конца своей жизни. Но если бы я все же убил его, это было бы еще хуже, ибо впоследствии я научился бы убивать не задумываясь.

Имиладрис вздохнула. Она вдруг показалась Эрагону очень усталой, и он напомнил себе, что королева целый день провела в сражении.

— Оромис, возможно, и был твоим учителем, но ты только что доказал, что в действительности ты — истинный ученик и последователь Брома. Бром, и только Бром был способен, как и ты, опутывать себя всевозможными сложностями. Как и он, ты, похоже, приговорен выискивать самое глубокое место в зыбучих песках, а потом без оглядки бросаться туда.

Эрагон подавил невольную улыбку; он был страшно польщен тем, что Имиладрис сравнивает его с Бромом.

— Ну, так как же мне быть со Слоаном? — спросил он. — Его судьба теперь от тебя зависит, госпожа моя.

Имиладрис медленно присела на стул возле складного столика и, положив руки на колени, стала смотреть куда-то в угол волшебного зеркала с выражением глубокой и загадочной задумчивости. Эрагон понимал, что это лишь прекрасная маска, скрывающая ее истинные мысли и чувства, но проникнуть под эту маску он не мог и даже не пытался. Наконец она снова заговорила:

— Раз ты оказался способен, почти не задумываясь, спасти этому человеку жизнь, то и я не могу отказать тебе в твоей просьбе, дабы не сделать бессмысленной принесенную тобой жертву. Если Слоан переживет уготованные тобой испытания, тогда Гилдерин Мудрый позволит ему пройти и получить у нас и кров, и мягкую постель, и вдоволь пищи. Больше я ничего не могу тебе обещать, ибо то, что может случиться в дальнейшем, полностью зависит от самого Слоана; но если все те условия, которые ты перечислил, будут им соблюдены, тогда мы постараемся впустить луч света в окружившую его тьму.

— Спасибо, ваше величество. Вы чрезвычайно великодушны.

— Нет, это отнюдь не великодушие, Эрагон. Война не дает мне права быть великодушной; я всего лишь проявляю здравый смысл. Так что ступай своей дорогой и делай то, что должен, но прошу тебя, будь осторожен, Губитель Шейдов.

— Ваше величество… — Эрагон поклонился. — Могу ли я попросить о последнем одолжении? Не стоит пока сообщать Арье, Насуаде или кому-либо из варденов о моем нынешнем положении. Очень вас прошу не делать этого. Я не хочу, чтобы они тревожились обо мне дольше и больше, чем нужно. Да и все равно они скоро обо всем узнают от Сапфиры.

— Я подумаю над твоей просьбой.

Эрагон еще немного выждал, но Имиладрис молчала, и ему стало ясно, что о своем решении она ему не скажет больше ни слова. Он снова поклонился и поблагодарил ее.

Светящееся изображение на поверхности воды мигнуло и растаяло во мраке, стоило отзвучать завершающим словам произнесенного Эрагоном заклинания. Слегка откинув голову назад, он посмотрел в небо, где слабо мерцали мириады звезд. Затем, когда глаза немного привыкли к темноте, пошел прочь от этой импровизированной каменной чаши и вскоре сквозь заросли высокой сухой травы и кустов вышел к их костру. Слоан по-прежнему сидел там, выпрямившись и застыв, точно чугунная статуя. Казалось, шагов Эрагона он не слышит.

Эрагон поддел ногой камешек, желая подсказать мяснику, что тот уже не один, и Слоан, резко повернув в его сторону голову, спросил:

— Ну что, ты решил?

— Решил, — сказал Эрагон и присел перед мясником на корточки, слегка опираясь на одну руку. — Слушай меня внимательно, ибо повторять я не намерен. Итак, все свои преступления ты совершил, по твоим словам, из любви к Катрине. Но я считаю — вне зависимости от того, согласен ты с этим или нет, — что у тебя имелись и другие, не менее важные для тебя, причины, чтобы разлучить ее с Рораном: гнев, ненависть, жажда мести, уязвленное самолюбие, физические страдания и так далее.

Слоан так поджал губы, что они стали похожи на две белые ниточки:

— Ты неправильно обо мне думаешь.

— Да нет, вряд ли. Поскольку совесть не позволяет мне просто убить тебя, то я придумал тебе иное наказание, тоже, по-моему, достаточно страшное. Я убежден в одном: Катрина для тебя действительно важнее всего на свете. А потому наказание твое будет следующим: до конца дней своих ты не должен видеться со своей дочерью, разговаривать с нею и касаться ее; ты будешь жить, зная, что они с Рораном счастливы вместе. И без тебя.