Наталья Некрасова - Исповедь Cтража

И сделал он первый шаг по земле, и увидел, что она тверда, и пошел в неведомое. Он видел и первый Рассвет, и Солнце, и Закат, и Луну; удивлялся и радовался, давал имена и пел… И думал он: «Неужели это — деяние Врага? Но ведь это прекрасно! Разве может быть так прекрасно зло? И разве Враг может творить, тем более — такое? Может, это ошибка, может, его просто не поняли? Тогда надо рассказать, иначе не окончится никогда раздор, и снова придет погибель». Кто ведает — может, Единый предназначил ему стать гонцом мира, стать той песчинкой, которая перетянет чашу весов в сторону мира и совместного созидания? Разве не счастье — стать такой песчинкой? Он не решался искать Мелькора сам, страшась могучего Валы, потому решил вернуться и поведать о том, что видел.

Манвэ и Варда радостно встретили его.

— Я думала, что ты погиб, что Мелькор погубил тебя! — ласково сказала Варда. — Я счастлива, что снова вижу тебя!

Он сначала удивился — разве может погибнуть майя, которому жить, доколе жив этот мир, но потом решил, что Владычица права — ведь Вала Мелькор достаточно могуч, чтобы лишить его воли. А разве не это — гибель? Он помотал головой, словно отвечал своим же мыслям, и улыбнулся. Высокий, хрупкий, тонкий, он был похож на свечу, и темно-золотые волосы были словно пламя. Тому, кто видел его, почему-то казалось, что он быстро сгорит, хотя был он майя, и смерть не была властна над ним. И когда пел он перед троном Короля Мира, его огромные золотые глаза лучились, словно закат Средиземья отражался в них. Он пел о том, что видел, о том, что полюбил, и те, кто слушал его, начинали вдруг меняться в сердце своем, и что-то творилось с их зрением — сквозь яркий ровный свет неба Валинора они различали иной свет, и это был — Свет. И боязнь уходила из душ, и к Средиземью стремились сердца, и уже не таким страшным казался им Мелькор. Светилась песнь, и создавала она — мысль. Но встал Манвэ, и внезапно Золотоокий увидел его страшные глаза. Король Мира схватил майя за плечи, и хватка его была жестче орлиных когтей. Он швырнул Золотоокого наземь и прорычал:

— Ты! Ничтожество, тварь… Как смеешь… Предался Врагу! — Наверное, Манвэ ударил бы Золотоокого, но Варда остановила его.

— Успокойся. Он только майя, и слаб душой. А Мелькор искушен во лжи и злых наваждениях. — Ласковым был ее голос, но холодным — ее взгляд.

Манвэ снова сел.

— Иди, — сурово сказал он. — Пусть Ирмо целебными своими снами изгонит зло из души твоей. Ступай! А вы, — он обвел взглядом всех остальных, — запомните: коварен Враг, ложь его совращает и мудрейших! Но тот, — он возвысил голос, — кто поддастся искушению, будет наказан, как отступник! Запомните это!

О да. Враг коварен. И оболгать своих собственных врагов умеет. И весьма искусно. Нет, Борондир, этому я не поверю. Да, я могу поверить тому, что не радостно было Манвэ слышать слова золотоокого своего майя, но чтобы он ТАК набросился на него — никогда. Как и ты никогда не поверишь в то, что Мелькор был именно врагом, злодеем, предателем и убийцей.

Впрочем, это записано куда как позже Первой Эпохи. И, видно, много претерпел писавший в жизни от верных Свету, если с такой злобой отзывается он о Валар. Да, для него они уже точно подлые враги. Могу предположить, что этот человек записывал свою повесть после какой-то страшной потери, причем претерпел он все это от тех, кто верен Валар. Стало быть, либо после Войны Гнева, или еще много позже — после нуменорских походов в Средиземье. Все же сдается мне, что Книгу в основном составляли где-то во Вторую Эпоху, по уцелевшим преданиям, по обрывкам рукописей, переосмысляя прошедшее уже по-новому. Вот и еще одно проявление Тени — когда Враг в мыслях людей становится страдающим божеством, ибо имя Валар осквернено неправедными деяниями во имя Света.

Манвэ тут прямо нуменорский государь где-то начала Падения. Ну один в один!

…В мягкий сумрак садов Ирмо вошел Золотоокий. Ему было горько и больно; он не мог понять — за что? Не мог поверить словам Манвэ: «Все это наваждение; Тьма — это зло, и за Тьмой — пустота». «Но я же видел, я видел!» — повторял он, сжимая руками голову, и слезы обиды текли по его щекам. Кто-то легко коснулся его плеча. Золотоокий обернулся — рядом стоял его давний друг, ученик Ирмо. Его называли по-разному: Мастер Наваждений, Мечтатель, Выдумщик, Чародей. И все это было правдой. Он такой и был, непредсказуемый и неожиданный, какой-то мерцающий. И сейчас Золотоокий смутно видел его в сумраке садов. Только глаза — завораживающие, светлосерые, ясные. Казалось, он улыбался, но неуловимой была эта улыбка на красивом лице, смутном в тени темного облака волос. Его одежды были мягко-серыми, но в складках они мерцали бледным золотом и темной сталью. Золотоокий посмотрел на него, и в его мозгу вспыхнуло новое слово — Айо, и это слово значило все, чем был ученик Ирмо.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был глубок и мягок.

— Мне не верят, — со вздохом, похожим на всхлип, сказал Золотоокий.

— Расскажи, — попросил Айо, и Золотоокий заговорил — с болью, с обидой, словно исповедуясь. И когда он закончил, Айо положил ему руки на плечи и внимательно, серьезно посмотрел в глаза Золотоокого, и лицо его в этот миг стало определенным — необыкновенно красивым и чарующим. — Это не наваждение, поверь мне. Это не наваждение. Я-то знаю, что есть наваждение, а что — истина.

— Но почему тогда?..

— Я не знаю. Надо подумать. Надо увидеть мне самому…

— Но я… — Он не договорил.

Айо коснулся рукой его лба и властно сказал:

— Спи.

И Золотоокий тихо опустился на землю; веки его словно налились свинцом, голова упала на плечо… Он спал.

Сказала Йаванна, горько плача:

— Неужели все, что делала я, погибло? Неужели прекрасные Дети Илуватара очнутся в пустой и страшной земле?

И встала ее ученица по имени Весенний Лист.

— Госпожа, позволь мне посетить Сирые Земли. Я посмотрю на то, что осталось там, и расскажу тебе.

На то согласилась Йаванна, и Весенний Лист ушла во тьму.

Почва под ногами была мягкой и еще теплой; ее покрывал толстый слой извергнутого вулканами пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире, свое искусство. Соблазн был велик. С одной стороны, следовало, конечно, вернуться в Валинор и рассказать о пустоте и сирости Арды, а с другой — очень хотелось сделать что-нибудь самой, пока некому запретить или указать, что делать… Очень хотелось. И она подумала — не будет большой беды, если я задержусь; совсем немножко, никто и не заметит. Она не думала, что сейчас идет путем Черного Валы — пытается создать свое. Она не осознала, что видит. Видит там, где видеть не должна, потому что в Средиземье — Тьма, и она знала это, а во тьме видеть невозможно. Но сейчас ей было не до того. Она слушала землю. А та ждала семян. И Весенний Лист прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала — значит, не все погибло, когда Светильники рухнули. То, что было способно жить в новом мире, — выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой, рассыпчатой земли, и была она черной, как Тьма, и, как Тьма, таила в себе жизнь. И Весенний Лист пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце и Луну, звезды — но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. Да и не могла она осознать этого — пока. А все росло, тянулось к небу, и вместе с деревьями и травами поднимался к небу ее взгляд. И забыла она о Валиноре, захваченная красотой живого мира.