Анна Котова - Время Изерлона

Мари из ее трюма и то было ясно, что Трунихт сделал глупость. Но Альянс ликовал, кидая в воздух шляпки и даже некоторые черные береты с особо деревянных военных голов.

Мало того, это ублюдочное правительство сманило со станции, из-под крыла нашего адмирала, старика Меркатца. Того самого Меркатца, который, без преувеличения, спас Изерлон от толстой мадам. Не один спасал, конечно, все спасали, но его вклад был куда поболее, чем у многих. Команда «Гипериона» особенно сокрушалась по этому поводу: все помнили, как Меркатц водил их в бой, когда адмирала Яна еще не было на станции и командование коллективно пыталось уверить противника, будто на самом деле Ян на месте и руководит обороной.

Ясно было, что воинственный герцог Лоэнграмм не простит Альянсу истории с кайзеренком. По станции ходили слухи, что он сам ее и устроил. Закрыл глаза, когда надо, чтобы мальчишку украли без помех. А теперь пользуется. Любит, говорят, повоевать. Сожрет, сожрет всю Галактику, дай только срок и повод.

Что же, Трунихт дал повод.

Хлопот теперь не оберешься.

Изерлон. Жених

Воспоминания, в том числе ностальгические, не в точности воспроизводят ход прошлых событий, а включают в себя субъективные оценки и ошибки того, кто вспоминает. В этом заключается парадокс ностальгии: люди тоскуют даже по ужасным периодам прошлого.

Что на самом деле мы помним. — Сборник "Вековые заблуждения". — Эль-Фасиль, 694 г. к.э.

С милым рай и в шалаше. Но лучше, чтобы шалаш был отдельным и благоустроенным.

Прописные истины

…Бабушка вывезла из фатерлянда несколько фотографий, золотые серьги с изумрудами и дедушкины золотые часы. Папа ворчал: "Стоило рисковать из-за этого тяжеленного дорогостоящего монстра, мы из-за него чуть на корабль не опоздали!" — но с удовольствием доставал при случае монстра из кармана пиджака. Причудливый корпус, украшенный завитушками, был сильно поцарапан, а слева его уродовала вмятина, но шли часы с той же точностью, что и полвека назад, когда их изготовили на прадедушкиной механической фабрике. Кунштюки Блюмхарта, может, тебе попадались?..

Мари напрягла память, сведя брови, и от этого серьезного вдумчивого выражения ее лица сердце Райнера растаяло в очередной раз.

— Не помню, — вздохнула она. — У отчима не было. Вот у булочника, может, и ваша штуковина стояла на комоде. Механическая кукла, она танцевала под музыкальную шкатулку.

— Может быть, — сказал Райнер. — Теперь точно все равно не узнаешь.

…В электронный век механическая фабрика была осколком прошлого, достопримечательностью, продукцию выпускала небольшими партиями, зато и продавала заказчикам недешево. Мало кто задумывался, что кроме кунштюков Блюмхарта, попадавших в сувенирные отделы дорогих магазинов, фабрика изготавливала и сверхточные механические приборы, способные работать там, где электроника бессильна. В условиях повышенной радиации или в экстремальных магнитных полях. Эта продукция тихо и тайно шла на нужды армии и была основной статьей дохода Мартина Блюмхарта. Гольденбаумы не скупились, Блюмхарты процветали, а для собственного удовольствия конструировали механические игрушки, безделушки и часы. И все были довольны жизнью. Пока Леонард Блюмхарт не влез по дурости в политику. Видите ли, Леонарду не нравились некоторые законы Рейха. Так они никому не нравились, но зачем об этом говорить вслух? А уж письменно… Воистину, на него нашло какое-нибудь помрачение. Постепенно самые драконовские установления смягчались сами по себе. Вон, неполноценных детей уже несколько поколений как перестали умерщвлять. Растят потихоньку, чтобы никто не видел, — кому они дороги, конечно, — но не убивают же. Так что лет через двести все наладится, и будет лучше всякой демократии. Надо просто перетерпеть.

Тем более — ну чего не хватало самому-то Леонарду? Еще понятно, когда ропщут нищие. Но Леонард Блюмхарт был сыт, хорошо одет-обут, с блеском окончил офицерскую академию, и карьера его шла неплохо, хоть и с поправкой на буржуазное происхождение. Аристократы, конечно, быстрее продвигались по службе, ну на то они и аристократы. Никто, между прочим, не возразил, даже когда Леонард заявил, что женится на бабушке — Марте Кертнер, у которой гроша не было за душой. Бабушка до последних дней вспоминала своего Леонарда и все недоумевала: ну какая муха его укусила? И ведь не в компании спьяну сболтнул, нет — написал несколько писем старому другу по академии. Друг, даром что барон, не выдал, но один из его адьютантов нашел небрежно спрятанные бумаги и немедленно сообразил, как использовать их к своей выгоде. И барона погубил, и Леонарда. Пусть ему на том свете будет жарко. Как бы он ни жил, а теперь, даст Один, уже помер. Хорошо бы не в бою. Не место таким в Валгалле. — Тут бабушка обыкновенно начинала ругаться тихим благонравным голоском, каким привыкла говорить с детства. Когда мама слышала бабушкины ругательства, она всегда быстро отвлекала Райнера чем-нибудь занятным, но он все равно запомнил, как это звучало, и какие бабушка говорила слова, и — как это было жалко и страшно.

Только один раз Райнер попробовал заговорить с бабушкой о тех законах, которые не нравились покойному дедушке. Начала-то она сама: взялась причитать, что "если б не дурость Леонарда, жили б до сих пор в фатерлянде". И нельзя сказать, что в Альянсе они так уж плохо устроились, но, конечно, с богатой жизнью владельцев рейховской фабрики не сравнить. Вместо особняка — пусть не в аристократическом, но в респектабельном буржуазном районе, — типовой коттедж в пригороде. Сын работает на чужого дядю, а не управляет собственным производством. Внук вместо солидной частной школы бегал в муниципальную, дрался и дружил с пацаньем самого простецкого происхождения, а потом и вовсе заявил, что пойдет служить в местную армию, чтобы стать военным, как дедушка, — в армию, которой командуют невесть кто, некоторые даже черные. Райнер, воспитанный в условиях демократии, не выдержал и возразил: если бы не те самые законы, которые бабушка мечтала перетерпеть, не замечая, не пришлось бы бежать и семье провинившегося деда — какова бы ни была провинность. Но бабушка на глазах сникла и начала ругаться — и Райнер постарался понезаметнее скрыться с ее глаз, обещая себе больше никогда… Ему было тогда лет двенадцать или тринадцать.

А в армию он все равно пошел. Потому что некоторые законы Гольденбаумов ему тоже не нравились, и ему казалось, что дедушка не возражал бы. В отличие от бабушки.

А мама с папой и вовсе были не против…

Мари грустно улыбнулась, вспоминая содержимое своего чемодана. Ложечка из аристократического дома и облезлый школьный учебник… Золотые часы по сравнению с ее богатством — немыслимое сокровище. Она очень даже понимала старушку Марту Блюмхарт. Конечно, та вовсе не о старом Рейхе тосковала. А просто — по знакомому с детства укладу, по звучащей вокруг родной речи и по своему Леонарду. Если он был хоть вполовину так хорош, как Райнер, разве можно его забыть? И если у бабушки в Рейхе был Леонард, а здесь его не было и быть не могло, конечно, она хотела вернуться. Но не в сейчас, а в тогда. В то благословенное время, когда Леонард возвращался из командировок домой, неописуемо прекрасный в эффектной рейховской форме, подбрасывал к потолку Райнерова папу, смеялся и обнимал любимую жену.