Ночь богов, кн. 2: Тропы незримых - Дворецкая Елизавета Алексеевна

Лютомер привел с собой двоих десятников – Дедилу и Хортомила с их людьми. Понимая, что при наплыве гостей места на всех не хватит, они сразу разбили стан на опушке леса – судя по всему, тут пахали неоднократно и земля настолько истощилась, что стала непригодна даже для пастбища. Пользуясь теплом, позволявшим обходиться без печей, бойники устроили себе шалаши и развлекались охотой, добывая пропитание себе и преподнося дичь в подарок боярину Благоте – тот был очень рад, потому что ему приходилось кормить много гостей.

Лютава в охоте не участвовала, проводя время с Далянкой и ее сестрой Милемой. Милему она тоже знала с детства: та выросла возле Ратиславля и теперь хотела знать, у кого как обстоят дела в родных местах, кто женился, кто родился и так далее.

Уже через пару дней после их приезда были назначены родинные трапезы. Гостей собралось много: теперь, осенью, у людей появилось и время ездить по гостям, и достаток для пиров и праздников. Впереди была пора сватовства и свадеб, поэтому каждый род пользовался возможностью и людей посмотреть, и себя показать. На родинные трапезы по обычаю съезжаются в основном женщины, но на следующий день Благота назначил торг, поэтому и мужья приглашенных тоже сочли нужным приехать. А родни у Благоты имелось много по всей волости – недаром же его род жил тут уже третье поколение, а значит, успел так или иначе, напрямую или через кого-нибудь, породниться со всеми заметными семьями.

Сын Милемы был пока единственным внуком боярина, поэтому первое появление ребенка перед народом – до трех месяцев новорожденного никому не показывают, опасаясь сглаза, – стало важным событием для всей округи. Столы накрыли и в беседе, и в братчине, и то всем сразу не хватало места, и многие мужчины толпились на дворе, благо месяц вересень радовал теплом. Держа в руках рога и чаши с медовухой, они толковали о своих мужских делах, предоставив помещения женщинам, которые там праздновали самый женский праздник. Беседа была плотно забита, везде покачивались величаво «коровьи рога» женских головных уборов, многие с красными кисточками на концах, блестели височные кольца – где два, где пять, а где и семь на одной голове. От нарядных красных – цвета жизни – одежд беседа казалась охваченной огнем, при свете лучин блестели хрустальные, сердоликовые, стеклянные бусы.

Среди гостей наблюдалось полное смешение славянских и голядских слов, нарядов и обычаев. В одних родах еще хранили обычаи голядской старины – девушки красовались в старинных венчиках под названием «вайнаги» – их делали из бронзовых спиралек, нанизанных на лыковые жгуты и уложенных вокруг головы в виде венка в несколько рядов. Вместо стеклянных и каменных бус, любимых славянками, женщины-голядки носили бронзовые гривны с разнообразными узорами, ожерелья из «змеиных головок»[11] и множество перстней – по шесть-семь у каждой. Вместо поневы голядки носили юбки, подпоясанные плетеными поясами – но так же, как у славянок, по цветам юбки и по узорам пояса можно было легко определить, из какого рода женщина и какое положение занимает. Но и славянки радовали глаз пестротой и разнообразием нарядов – здесь присутствовали кривичанки в тяжелых поневах из толстой шерсти с вытканными узорами, с оборами из разноцветной шерстяной тесьмы, в киках с рогами. Попадались и вятичанки в синих клетчатых поневах, а иные женщины, из смешанных родов, носили разом и «змеиные головки» и височные кольца. Говорили все по-славянски – этот язык знала уже вся голядь, проживающая вдоль рек. Равно как и многие из славян, имея родню среди голяди, понимали голядскую речь. Кланяясь вновь приезжающим, на услышанное «Свейка!» они отвечали:

– Свейкас! И вам тоже добрый день!

Лютава ради такого случая даже надела одну из новых рубашек, отделанных шелковыми полосочками. Самую нарядную, красную, она приберегла пока, чтобы не затмевать Милему, но и в таком виде вызвала всеобщее восхищение.

– Ты, княжна, как заря ясная, как солнце красное! – весело сказал ей один из приехавших гостей, староста по имени Мыслята. – Прямо невеста!

На столах расставили семь блюд, положенных по обычаю, – пироги, жареного карпа и цыплят, вареники, горох и бобы. Самым главным блюдом была каша. На краю стола красовались две большие пустые миски, украшенные знаками солнца и плодородия, – особые, хранимые как раз на такой случай.

Возле очага стоял чан с водой, в которой плавали засушенные синие цветки велес-травы – для обряда наречения. В теплое время его проводили где-нибудь на берегу реки, у текущей воды, переносящей умерших из земного мира к предкам, а новорожденных – из Навного мира к живым, но Благота побоялся простудить своего долгожданного первого внука.

Появились боярин с женой. Благота держал в руках горшок каши, а бабка – самого младенца. Вслед за ними вошел волхв Огневед, рослый худощавый мужчина с узким лицом и длинной бородой, в накидке из медвежьей шкуры. В руках он держал посох с головой ворона, а при каждом его движении звенели такие же бронзовые бубенчики, как и у Лютавы.

– Вот, люди, внучок мой старший, сына моего Чуромила первый сын! – объявила бабка, показывая младенца во все стороны и кланяясь людям. – Раньше звали мы его просто Мальцом, теперь пришла пора ему настоящее имя дать. В Ночь Богов то семя посеяно было, что проросло да взошло, стало быть, вернулся к нам из дедов-пращуров кто-то. Верно, отец?

– Верно говоришь. – Огневед кивнул. – Сейчас буду богов спрашивать, кто пришел к нам в сем дитяте, каким именем его наречь. Дайте-ка место, люди, много у нас сейчас гостей будет!

Поставив посох к стене, он вынул из мешка личину в виде медвежьей головы и надел, спрятав под ней лицо. Смолкли последние шепотки, народ плотнее жался к стенам и друг другу, многие затаили дыхание.

Огневед тем временем начал постукивать в большой кудес, и кудес отозвался гулким низким голосом. Лютава невольно задрожала: у Огневеда был старый, опытный, объезженный скакун, хорошо знающий дорогу в Навный мир, и тот откликался по первому же его зову.

– Эй, эй! – стал выкрикивать волхв, и голос его из-под личины звучал глухо и таинственно. – Из-за леса, из-за гор! Из-за реки текучей, из-за гор каменных, из-за леса стоячего, из-за облака ходячего! Идите к нам на пир, деды и бабки! Готова вам каша, готов мед и пироги!

Стуча в кудес, он слегка крутился на месте, и Лютава ясно видела, как завертелся вокруг него невидимый для простого глаза хоровод духов. Тут были его собственные духи-помощники и покровители, хорошо знакомые, были духи этих мест, духи рода, живущие под порогом дома. Вертясь вокруг кудесника, они вели с ним неслышный разговор, но даже все те люди, кто их не видел и не слышал, ощущали их присутствие.

Наконец Огневед перестал стучать.

– Спасибо вам, чуры, спасибо за гостевание, за привет, за совет! – заговорил он, а Лютава стала ломать на кусочки пироги и разбрасывать их на угощение духам. – А теперь отпускаю вас: отправляйтесь восвояси, да нас не забывайте! Ну, бабка, давай дитятю!

Вслед за волхвом бабка поднесла новорожденного к огню в очаге, освещавшем деревянное лицо чура. Опустив руку в бадью, Огневед трижды брызнул младенцу на лоб и на темя, говоря:

– Как вода чиста, так будет чисто и лицо твое; как вода светла, так будет светла душа твоя; как вода жива, так будет живо имя твое!

Отрезав несколько волосков с темечка новорожденного, Огневед положил их в пламя очага и тихонько шепнул новое имя, чтобы сначала его слышал только огонь. После этого он повернулся к новорожденному и произнес:

– Тем нарицаю тебя по имени пращура твоего – Благояр!

И весь народ в братчине радостно закричал, боярин Благота перевел дух, лица всех домочадцев прояснились.

– Благояр, Благояр… – Воевода морщился, пытаясь вспомнить. – Хвалимка, ты не помнишь у нас такого? – обратился он к своему младшему брату. – Вроде говорил дед, что его дед был Благояр…

– Да нет, не дед, а дедов брат младший!