Стивен Дональдсон - Сила, которая защищает

– Я допустил ошибку, – сказал он. – В моих руках была сила, а я не сумел использовать ее. – Его трясло от застарелой ненависти и злости.

– Что? О чем вы? Мистер Кавенант, вы мой клиент – до тех пор пока платите мне. Я не собираюсь оставаться в стороне и просто смотреть, как они разделываются с вами. Больной или здоровый, вы имеете точно такие же гражданские права, как и всякий другой. И существуют законы, которые защищают граждан от.., от преследования. Мы должны бороться. Теперь я хочу… – Он почувствовал, что голос ее напрягся – похоже, ей понадобилось собрать все свое мужество, чтобы произнести дальнейшие слова. – Я хочу, чтобы вы пришли ко мне. Сейчас. Мы разберемся в ситуации, подумаем и примем соответствующие меры. Используем все для того, чтобы обжаловать решение совета. Если понадобится, подадим прошение о его отмене. В общем, что-нибудь да придумаем. Нам нужно прикинуть все возможные варианты и спланировать свою стратегию.

Она сознательно шла на риск ради него – он остро почувствовал это.

– У меня проказа, – сказал он. – Они не посмеют тронуть меня.

– Да они выбросят вас отсюда и даже не задумаются! Черт возьми, Кавенант, вы, кажется, не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит. У меня такое чувство, что вам наплевать, отнимут у вас дом или нет. Нужно бороться! Однако вы – мой клиент, и сражаться с ними без вас я не могу.

Ее горячность странным образом вернула его мысли к Елене. Воспоминания нахлынули на него, вытеснив все остальное, и он ответил устало и безразлично:

– Мне нечего вам сказать.

Не дожидаясь ответа, он положил трубку на рычаг. И замер, пристально глядя на черный аппарат, пытаясь вспомнить что-то очень важное, мелькнувшее в разговоре. Да, конечно, вот оно! Она сказала: “Воскресный день и сегодняшнее утро”. Он неуклюже повернулся, точно робот, и взглянул на висящие на стене часы. Вначале ему было нелегко сфокусировать взгляд – он таращился на них, но не видел ничего. В конце концов ему удалось различить время. День, разгоравшийся за окном, подтвердил, что он не ошибся. Он проспал более тридцати часов!

"Елена”, – снова с тоской подумал он. Разве Елена могла ему звонить? Она умерла. Его дочь умерла – и он, хотя бы отчасти, виновен в этом. Боль, до этого времени словно притаившаяся у него в мозгу, внезапно затрепетала, вспыхнув с новой силой. Он наклонил голову, надеясь, что от этого станет легче.

Елены вообще никогда не существовало. Ее не было на свете – никогда! Все это привиделось ему во сне. “Елена”, – простонал он и побрел, шатаясь, к своей постели.

Войдя в спальню, он увидел свою подушку – и его глаза широко распахнулись. Наволочка была испачкана черными пятнами. Они выглядели так, точно белоснежную чистоту полотна разъедала плесень или гниль.

Он поднял руку и пощупал лоб, но не почувствовал ничего. Боль, казалось, разрывала череп изнутри, но онемевшие пальцы словно говорили ему – ерунда, все в порядке. Проказа, похоже, просто издевалась над ним. Пустой желудок судорожно сжимался от голода. Борясь с тошнотой и держась обеими руками за лоб, он пошел в ванную комнату.

В зеркале над раковиной он увидел ужасную рану на лбу – типичное пятно проказы – разошедшаяся в виде разреза гангренозная плоть с черными запекшимися корками по краям. Кровь и желтоватая жидкость просачивались между затвердевшими струпьями. У него возникло ощущение, что гной не только вытекал наружу, но и сквозь череп проникал прямо в мозг. Рана выглядела ужасно – от нее несло отвратительной, непристойной болезнью и такой же отвратительной смертью.

Дрожа, он отвернул краны и принялся намыливать руки.

Однако, заметив на безымянном пальце обручальное кольцо белого золота, он замер, вспомнив, как, исходя из этого самого кольца, пульсировала горячая сила в одном из его удивительных снов. Он почти услышал голос Баннора, Стража Крови, своего телохранителя, который восклицал:

– Спаси ее! Ты должен!..

И слышал свой собственный ответ:

– Я не могу! Я не знаю, как это сделать! Он слышал, как Хайл Трои кричал:

– Прокаженный! Разве ты можешь любить кого бы то ни было, кроме себя?! Ты для этого слишком большой эгоист!

И тут, содрогнувшись, он вспомнил тот удар, из-за которого возникла его ужасная рана на лбу! Это была не проказа, это…

Елена умерла из-за него. Ее никогда не существовало. Она никогда не падала в расщелину, отчаянно сражаясь с обезумевшим духом Лорда Кевина-Расточителя Страны, которого сама же и вызвала из могилы. Она упала туда и погибла. Посох Закона утрачен. А он, Томас Кавенант, даже рукой не пошевелил, чтобы ее спасти! Ее вообще никогда не существовало, Она приснилась ему, пока он лежал без сознания, когда ударился головой о край кофейного столика. Раздираемый противоречивыми чувствами, он стоял, пристально глядя в зеркало на свою рану, точно именно она таила в себе одновременно и скрытое обвинение, и угрозу. Застонав, он отшатнулся от зеркала и бросился обратно к телефону. Мокрыми, намыленными руками он нащупал трубку и с трудом принялся набирать номер телефона родителей Джоан, у которых она, скорее всего, остановилась. Он отчаянно нуждался в том, чтобы обсудить с кем-нибудь все, что с ним творилось, – и к кому еще мог он обратиться? В конце концов, она ведь была его женой!

Однако, набрав всего несколько цифр, он бросил трубку. В памяти возник ее образ и то, как, уверенная в своей правоте, безжалостно она поступила с ним. И все же она сама позвонила ему, а он – в этом она, конечно, не сомневалась – не пожелал разговаривать. И никакими словами он не смог бы убедить ее в том, что дело было вовсе не в его нежелании, а в том, что он потерял сознание – в его болезни и беспомощности.

Как смел он обращаться к ней за помощью, если там, в своих снах, он позволил другой, дорогой ему женщине умереть? Как смел он обращаться за помощью к кому бы то ни было? И все же он отчаянно нуждался в ком-то, кому бы он мог сказать: “Помоги мне!"

Проказа довела его до такого состояния, что он был бессилен помочь самому себе. Однако к врачам ему обращаться не хотелось: все, что они могли предложить ему, – это вернуться обратно в лепрозорий. Хотя там ему, наверно, стало бы легче – они поговорили бы с ним и дали бы ему хоть какой-то совет. Они вернули бы ему то ощущение – без которого он вряд ли смог бы выжить, – что его болезнь была единственным фактором, имеющим для него значение, и что ни о чем другом ему просто не следует думать. Его печаль, и угрызения совести, и ужас стали бы всего лишь иллюзиями, не совместимыми с больничными стенами, ослепительно белыми простынями и флюоресцентными лампами его палаты. Врачи сумели бы убедить его в том, что все ощущения, так волновавшие его, были нереальны.